С середины XIX века все больше русских приезжает в Швейцарию с самыми различными целями: кто-то набраться ума-разума в учебных заведениях, кто-то поправить здоровье на ее знаменитых источниках, но большинство стремится сюда, чтобы воочию увидеть места, описанные Руссо и Байроном, Карамзиным и Жуковским. Значительная часть тех, кто побывал в Швейцарии, по-прежнему не скрывают восторга при виде замечательных пейзажей Новой Аркадии. Мы уже проследили это на примере поэзии. Русские поэты в полной мере отдали дань развитию «швейцарского мифа», особенно его компонента, касающегося Alpenbegeisterung — «восхищения Альпами».

Л.Н. Толстой. Фотография С.Л. Левицкого. Петербург. 1856

Поговорим теперь о русских писателях. Здесь все гораздо сложнее. В их письмах и произведениях еще можно найти, хотя и не так часто, упоминания о красотах Швейцарии. Но все больше становится тех, кто уже не слишком ими очаровывается, и кто отнюдь не в восторге от людей, живущих в этой стране. Напомним, что в понятие «швейцарский миф» входят два непременных элемента: восхищение швейцарской природой и идеализация швейцарцев и их образа жизни. Посмотрим, что увидел в Швейцарии великий русский писатель Лев Николаевич Толстой.

В 1857 году Толстой, которому тогда было двадцать восемь лет, совершал свое первое длительное заграничное путешествие. Побывав в Париже, он отправился в Швейцарию. Его знакомство с этой страной началось с Женевы, куда Толстой заехал специально, чтобы повидаться со своими родственницами – графинями Александрой и Елизаветой Толстыми. Обе они были старше Льва Николаевича, и он звал их ласково «бабушками», что не помешало ему влюбиться в младшую из них — Александру. И хотя эта влюбленность вскоре прошла, но Александра Толстая осталась на всю жизнь одним из самых близких людей для Льва Николаевича.[1]

Толстой поселился на берегу Женевского озера в деревушке Кларан — «в том самом местечке, где жила Юлия Руссо»[2]. Об этом и своем восторге от красоты Женевского озера он сообщает в восторженном письме любимой тетушке Татьяне Александровне Ергольской,[3] по сути воспитавшей его. Я уже приводила отрывок из этого письма в очерке о Руссо. Чтобы не повторяться, обратимся к другим материалам, позволяющим рассказать о впечатлениях Толстого этих дней, в частности, к его заметкам об этой поездке – к «Путевым запискам по Швейцарии». Вот о чем пишет Толстой в мае 1857 года как раз в Кларане:

«Удивительное дело, я два месяца прожил в Clarens, но всякий раз, когда я утром или особенно перед вечером, после обеда, отворял ставни окна, на которое уже зашла тень, и взглядывал на озеро и на зеленые и далью синие горы, отражавшиеся в нем, красота ослепляла меня и мгновенно, с силой неожиданного, действовала на меня. Тотчас же мне хотелось любить, я даже чувствовал в себе любовь к себе, и жалел о прошедшем, надеялся на будущее, и жить мне становилось радостно, хотелось жить долго-долго, и мысль о смерти получала детский поэтический ужас. Иногда даже, сидя один в тенистом садике и глядя, все глядя на эти берега и это озеро, я чувствовал, как будто физическое впечатление, как красота через глаза вливалась мне в душу»[4].

 

Кларан. Здесь остановился Лев Толстой в 1857 году. Старинная фотография

 

Казалось бы, мы видим классический пример реакции на красоту швейцарской природы. Но простой констатацией Толстой не ограничивается, он всегда и во всем находит повод для размышлений, философских обобщений.

В это время в горах над Монтрё – а Кларан находится совсем рядом с Монтрё — цветут нарциссы. Лев Николаевич решает отправиться в деревню Лез-Аван (Les Avants) [5], славящуюся своими полянами, покрытыми этими цветами. И вот там от хозяйки гостиницы, где Толстой решил заночевать, он узнает, что поля с нарциссами, которыми он только что любовался, «скверные луга для скотины». Одна эта фраза явилась толчком к тому, что у Толстого начались мучительные размышления о противоречии между красотой и пользой: «Неужели такой закон природы, что полезное противоречит прекрасному, цивилизация — поэзии? — пришло мне в голову. — Зачем же эта путаница? Зачем несогласуемые противоречия во всех стремлениях человека? — думал я, чувствуя в то же время какое-то сладкое чувство красоты, наполнявшее мне душу».

И далее писатель признается, что, он не смог найти ответ на это вопрос и предпочел остаться в состоянии неопределенности, колебания. «В молодости, — пишет он, — я решал и выбирал между двумя противоречиями; теперь я довольствуюсь гармоническим колебанием. Это единственное справедливое жизненное чувство. Красота природы всегда порождает его во мне, это чувство не то радости, не то грусти, не то надежды, не то отчаяния, не то боли, не то наслаждения. И когда я дойду до этого чувства, я останавливаюсь. Я уже знаю его, не пытаюсь развязать узла, а довольствуюсь этим колебанием»[6].


Поля нарциссов в районе Лез-Аван — «скверные луга для скотины»

 

В дальнейшем в произведениях Толстого мы никогда не увидим однозначной оценки событий или людей, на его страницах мы не встретим стопроцентных негодяев или безупречных героев. А его главные персонажи, вечно раздираемые противоречиями, ищущие и не находящие однозначных решений, будут, как и сам автор, «довольствоваться гармоническим колебанием». Классический пример тому Пьер Безухов.

На следующий день Толстой совершает восхождение на гору Дан-де-Жаман (Dent de Jaman). Несмотря на то, что с горы открывается замечательный вид, он не прельщает писателя, оставляет его равнодушным: «Это было что-то красивое, даже необыкновенно красивое, но это не природа, а что-то такое хорошее. Я не люблю этих так называемых величественных знаменитых видов — они холодны как-то»[7].

И далее следует попытка разобраться в себе, понять, отчего же он не может, как те же англичане, которых он постоянно встречает во время путешествия, наслаждаться природой. «Странная вещь — из духа ли противоречия, или вкусы мои противоположны вкусам большинства, но в жизни моей ни одна знаменито-прекрасная вещь мне не нравилась. Я остался совершенно холоден к виду этой холодной дали с Жаманской горы (гора Дан-де-Жаман – Н.Б.); мне даже и в голову не пришло остановиться на минуту полюбоваться. Я люблю природу, когда она со всех сторон окружает меня и потом развивается бесконечно вдаль, но когда я нахожусь в ней. Я люблю, когда со всех сторон окружает меня жаркий воздух, и этот же воздух, клубясь, уходит в бесконечную даль, когда эти самые сочные листья травы, которые я раздавил, сидя на них, делают зелень бесконечных лугов, когда те самые листья, которые, шевелясь от ветра, двигают тень по моему лицу, составляют линию далекого леса, когда тот самый воздух, которым вы дышите, делает глубокую голубизну бесконечного неба; когда вы не одни ликуете и радуетесь природой; когда около вас жужжат и вьются мириады насекомых, сцепившись, ползут коровки, везде кругом заливаются птицы. А это — голая холодная пустынная сырая площадка, и где-то там красивое что-то, подернутое дымкой дали. Но это что-то так далеко, что я не чувствую главного наслаждения природы, не чувствую себя частью этого всего бесконечного и прекрасного целого. Мне дела нет до этой дали. Жаманский вид для англичан. Им, должно быть, приятно сказать, что они видели с Жаман озеро и Вале и т.д.»[8]

В монологе Льва Николаевича есть ключевые слова, позволяющие понять, почему ему там все не по душе. В идеальной природе должна быть не просто зелень, а «зелень бесконечных лугов», а также «линия далекого леса». Думаю, все понятно: для Толстого идеальная природа – это природа российской средней полосы с ее бесконечными лугами и подернутыми утренней дымкой лесами.

Толстой остался совершенно равнодушен «к виду этой холодной дали», открывающейся с горы Дан-де-Жамон (фотография А. Ярмыш)

 

Я так подробно остановилась на этих рассуждениях Толстого, поскольку они показательны не только для него. Восприятие Толстым швейцарской природы открывает новый этап «швейцарского мифа» — постепенный подрыв его основ. В данном случае речь идет о разрушении самого фундамента «швейцарской легенды» — восхищения его природой. Все чаще будут встречаться среди русских путешественников те, кому она кажется либо слишком прилизанной, игрушечной, либо – когда речь идет о горных пейзажах – холодной и бездушной.

К сожалению, путевых заметок писателя по Швейцарии сохранилось очень мало, но имеются дневниковые записи Льва Николаевича за 1857 год. Уточню маршруты поездок Толстого, поскольку он совершил их несколько. В конце мая-начале июня он отправился из Кларана через Монбовон и Шато д’Э в Интерлакен, не преминув побывать в Гриндельвальде. С 13 по 22 июня он совершил уже в более серьезное путешествие. Его маршрут был следующим: через Шамбери в Турин, долина Аосты, затем через перевал Сен-Бернар спуск обратно в Швейцарию – в Мартиньи и возвращение в Кларан. Чуть отдохнув, Лев Николаевич совершил еще одну поездку, в ходе которой он посетил Берн, Люцерн, Цюрих, поднялся на Рики-Кульм и заехал в Шафхузен, чтобы взглянуть на Рейнский водопад.

Поговорим более подробно о дневниковых записях Толстого, сделанных во время этих путешествий. Если их почитать, трудно догадаться, что в это время Лев Николаевич находится в Швейцарии или в Италии – так мало там восторга и умиления и так много неприятия. Возникает ощущение, что больше пейзажей Толстого занимают «хорошенькие служанки», затмевающие собой даже впечатление о лицезрения ледника в Гриндельвальде. Толстой признает, что сладострастие мучит его «ужасно», возможно, на этот счет следует отнести и то состояние раздражения, с каким Лев Николаевич взирает на все и на всех. Ниже я приведу небольшие наиболее интересные отрывки из его дневниковых записей этих дней[9].

 

«[18/30 мая. Интерлакен] 30 Мая. Нездоровится. Проснулся в 7. <…> Просят
милостыню. Дождь. <…> Служанка тревожит меня. Спасибо стыдливости.  <…>

 

[20 мая/1 июняГриндельвальд.] 2 Июня. <…> Ужасный счет. Приехали Англичане. Сл[адострастие?] мучи[т ужасно меня.— Не засыпал до 12 и ходил по комнате и коридору. Ходил гулять по галерее. — При луне ледники и черные горы. Нижн[юю] сл[ужанку] пощ[упал], верхнюю тоже.

 

 [21 мая/2 июня. ГриндельвальдРозенлауи[10].] 3 Июня. <…> Видел 3 солнца, слишком устал, чтоб наслаждаться. Получил coup de soleil (солнечный удар – Н.Б.) и в глаза. Пришел в 4, лег спать. Проснулся грустно, дико, скверно обедать. Денежные расчеты все портят, а уже у меня денег мало.

[9/21 июня. Шамбав[11] — Сен-Бернар.] 21 Июня. Дилижанс полон. Воскресенье, лавочки, церковь. Кретины. В арбе до Аосты. Купанье. Жаркая местность. Римские древности. Кучер в ресторане — плут. <…> Кретин в Наполеоновской шляпе

[10/22 июня. Сен-БернарЭвиона[12].] <…> Грязная харчевня с клопами. Дортуар для прохожих. Пьяные работники с железных дорог. Веселая толстенькая служанка.

[11/23 июня. ЭвионаКларан.] 23 Июня. Встал в 7. Кофей из ваксы. Служанка заплакала за то, что я охаял кофей. <…> Ехал долго на лодке, приехал разбитый. Поехали на лодке в Шильон. Чай пить в H[ôtel] B[yron]. Хорошо, но неполно без женщин.

[15/27 июня.] 27 Июня. Встал в 9, все нездоровится, геморрой. Не надо пить вина и режим негорячительный — постоянно. <…> После обеда спал, ездил в Villeneuve[13] и Hôtel Byron[14]. Красавица с веснушками. Женщину хочу — ужасно. Хорошую.

[22 июня/4 июля. ЖеневаБерн.] 4 Июля. Толпа такая, какой я не видал никогда. Молоденькой курчавый швейцарчик, чисто говорит по-французски, лжет, путает, но все складно. <…> Толстые здоровяки Швейцары. <…> Восхитительная лунная ночь; пьяные крики, толпа, пыль не расстраивают прелести; сырая, светлая на месяце поляна, оттуда кричать каратели и лягушки, и туда, туда тянет что-то. А приди туда, еще больше будет тянуть в даль. Не наслаждением отзывается в моей душе красота природы, а какой-то сладкой болью.

[29 июня/11 июля. Люцерн Зарнен[15].] 11 Июля. <…> В Зарненне скучная гостиница, но мы болтали и музицировали с Англичанами. Спал дурно. — Здесь опять начинаются плешивые женщины с зубиками, кретины, белесые и самодовольные. Косы носят здесь кренделем, с переплетом и булавкой громадной. — Народ белокур и некрасив. —

[30 июня/12 июля. ЗарненБекенрид.] 12 Июля. Проснулся в 9. <…> Пошел пешком, кретины. Милый народ, шутливо кретинически добродушный. <> Женевское семейство. Поганые bourgeois.

[1/13 июля. Бекенрид Риги-Кульм.] 13 Июля. <…> Уединенно, романтично.  Вчера седая кретинка спросила, видел ли я таких, как она, и стала jodeln[16] (петь по-тирольски –Н.Б.) и плясать. <…> Подъем на Риги один. Странные скалы. Альпы. Я разозлился. Встреча с 2 знак[омыми] Немками и еще штук 20. Монастырь, парное молоко, собаки. Подъем, как к Киеву. — Отвратительный глупый вид. <…>.

[2/14 июля. Риги-КульмЛюцерн.] 14 Июля. Встал в 3. Грязная постель с клопами. Тот же глупый видь на природу и на людей. <…> Вчера, впрочем, была одна поэтическая минута, когда среди беспредельного моря тумана, остановился зачем-то тут, а не там, огненный шарь солнца. Точно муравьи, — поставили им кочку, они на нее лезут.

[10/22 июля. Шафгаузен Фридрихсхафен.] 22 Июля. Шафгаузен. Встал в 6, выкупался. <…> Чуть-чуть пописал Каз[ака], пошёл к Водопаду. Ненормальное, ничего не говорящее зрелище»[17].

 

Толстой побывал в Гриндельвальде, но и там он «…слишком устал, чтоб наслаждаться. Старинная гравюра, раскрашенная акварелью

 

Когда читаешь письмо Толстого Ергольской из Кларана или его «Путевые записки по Швейцарии», кажется, что швейцарская природа все-таки иногда производила впечатление на писателя. Но дневниковые записи говорят о другом. Уже в Кларане появляется такая фраза: «Я холоден чрезвычайно к здешней природе»[18].  Читая дневники Толстого, мы то и дело встречаем такие выражения как «ничего не говорящее зрелище», «отвратительный глупый вид». Швейцарские красоты не приносят мира в душу Льва Николаевича, они отзываются в ней не наслаждением, «а какой-то сладкой болью».

Толстой уверенно начинает разрушать и второй компонент, лежащий в основе «швейцарской легенды» — идеализированный образ жителей этой страны. Не только альпийские пейзажи не околдовывают Толстого, но и люди, живущие здесь, по его мнению, не отличаются завидными душевными качествами. А ведь они выросли на лоне природы, как и завещал, чуть не написала «великий Ленин», но нет – великий просветитель Руссо.

Комментарии Толстого в отношении жителей Швейцарии беспощадны. Даже на страницах достаточно поэтичных «Путевых записок» встреча со швейцарцем резюмируется следующим образом: «Я нигде не встречал такой уродливой идиотической старости рабочего класса как в Швейцарии».[19] А когда читаешь дневники, то складывается впечатление, что Льву Николаевичу явно не везло. В лучшем случае народ «белокур и некрасив», встречающиеся швейцарцы — «самодовольные», «толстые здоровяки» или «шутливо кретинически» добродушные люди, в худшем – «поганые» буржуа. Это, естественно, не про тех, кто просто кретины, на них Льву Николаевичу на удивление везло. Такого количества слова «кретин» на нескольких страницах текста я еще не встречала.

Но не будем спешить обвинять Толстого в необъективности. Сегодня мы называем кого-то кретином, когда хотим обругать, забыв, что это медицинский термин. Как оказалось, на протяжении многих веков недостаток йода в воде и пище жителей Альп, в частности, в таких странах как Швейцария, Австрия, Италия и Франция, приводил к массовым заболеваниям щитовидной железы — к гипотиреозу[20], крайним проявлений которого является кретинизм. Согласно некоторым источникам, слово «кретин» произошло от французского crétin (кретин), с свою очередь производного от латинского christianus (христианин). В средние века слово crétin зачастую применялось в отношении всех слабоумных. Ведь, по мнению церкви, умалишенный, даже нарушающий заповеди, богоугоден, так как поступает не понимая, что такое грех.

 

Фреска «Святая вечеря» в церкви Святого Мартина на холмах Дитто неподалеку от деревни Куньяско, кантон Тичино

 

Имеется немало свидетельств того, что гипотиреоз был распространен в Швейцарии издавна. Об этом говорят даже произведения искусства. Так, например, на фреске «Тайная вечеря» неизвестного художника XV века в церкви в церкви Святого Мартина на холмах Дитто неподалеку от деревни Куньяско, кантон Тичино[21] Иуда Искариот изображен с зобом и другими явными признаками слабоумия. Уточню, что зоб является ярким симптомом эндемического (то есть местного, свойственного данной местности) кретинизма, вызванного, как мы уже знаем, дегенеративными изменениями щитовидной железы. Очевидно, что художник знал о связи зоба и слабоумия и не случайно представил именно этот персонаж кретином, желая подчеркнуть его негативный характер. Кстати, полагают, что слово «кретин» ввел в медицину в начале семнадцатого века также швейцарец[22] – знаменитый врач, естествоиспытатель и писатель Феликс Платтер[23].

Заболевания щитовидной железы продолжают оставаться серьезной проблемой в Швейцарии и в XVIII веке. Вот, например, что пишет некий Томас Мартин в «Справочнике путешественника по Швейцарии», опубликованном в 1788 году. Речь идет о жителях Вале: «Идиоты, которых здесь называют кретинами, встречаются в большом количестве. Много также тех, у кого имеется большой зоб или раздутая шея. Они напоминают карликов, лица их искажены и неприятны, соображение полностью отсутствует»[24]. Сохранились свидетельства того, что в горных местностях швейцарских Альп существовали деревни, жители которых были поголовно поражены этой болезнью.

А вот отрывок из Энциклопедического словаря Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. В статье «Идиотизм, в психиатрии», есть пассаж о кретинизме. Приведем отрывок из него, подтверждающий тот факт, что и в XIX веке, когда написан этот словарь, кретинизм не удалось побороть в том числе и в Швейцарии. «Своеобразные и характерные особенности отличают внешность целой группы идиотов, известных под названием кретинов. У них И[диотизм]. осложняется поражением костей и развитием зоба. Они очень малы ростом, конечности их искривлены, голова большая, неправильной формы, кожа на голове и лице утолщена, губы выпячены и из них вытекает слюна; на короткой и толстой шее большой зоб. <> кретинизм составляет эндемическую (повальную) болезнь, связанную с определенными местными условиями, и поражает более или менее значительную часть населения в известных местностях. <> В Европе главнейшие очаги кретинизма представляют некоторые кантоны Швейцарии (Валлис, Ури), некоторые провинции сев. Италии и южн[ой] Франции (Савойя, Пиренеи), далее Тироль, Зальцбург, Богемия и другие гористые местности»[25].

 

Люди, страдающие кретинизмом. Старинная гравюра, раскрашенная акварелью

Как видим, и в этой статье подчеркивается, что болезнь носит «повальный» характер. Косвенным свидетельством служат многочисленные открытки XIX  века, на которых запечатлены жители, страдающие кретинизмом или изуродованные большим зобом. Извращенный вкус существовал и в те времена. Видимо, находились люди, которым доставляло удовольствие купить и отправить своим знакомым открытку с изображением уродца. Подобные же изображения можно было увидеть в путеводителях по Швейцарии того времени и в альбомах, рассказывающих об этой стране.

Интересно в этой связи вспомнить, что Иван Бунин связывал начало своего интереса к литературному творчеству именно с такой фотографией в альбоме о Швейцарии. Когда ему было лет восемь он увидел в книжке картинку, изображавшую какой-то типично швейцарский пейзаж: «<>дикие горы, белый холст водопада и какого-то приземистого толстого мужика, карлика с бабьим лицом, с раздутым горлом, то есть с зобом, стоявшего под водопадом, с длинной палкой в руке, в небольшой шляпке, похожей на женскую, с торчащим сбоку птичьим пером, а под картинкой прочел подпись, поразившую меня своим последним словом, тогда еще, к счастью, неизвестным мне: «Встреча в горах с кретином». И вот эта картинка в сочетании со впервые услышанным необыкновенным словом «кретин», в котором мальчику «почудилось что-то страшное, загадочное, даже как будто волшебное» привела к том, что маленького Ваню охватило «поэтическое волнение», и он «<> вдруг почувствовал горячее, беспокойное желание немедленно сочинить что-то вроде стихов или сказки»[26].

Почтовая открытка XIX века с изображением жительницы Альп

 

Очень долго причины возникновения болезни были неизвестны. Какие только гипотезы не выдвигались: плохая вода, застоявшийся воздух в долинах. Лишь в конце XIX века было высказано предположение, что проблема – в недостатке йода. И, наконец, в 1910 году австрийский психиатр Юлиус Вагнер-Яурегг[27] убедительно доказал, что причиной альпийского гипотиреоза является недостаток йода в рационе. Начиная с 1918 года швейцарский врач Отто Байар (Otto Bayard) в Зерматте начал использовать йодированную соль для лечения заболеваний щитовидной железы. Его эксперимент был настолько успешным, что с 1922 года в Швейцарии стали выпускать соль с добавлением йода. С этого момента количество заболеваний резко пошло на убыль.

Это длинное отступление понадобилось мне для того, чтобы показать: Толстой ничего не выдумывал и не преувеличивал. На его пути действительно могли постоянно встречаться люди, чья внешность говорила о серьезном заболевании – о кретинизме. Так что записи Толстого отражают реальную ситуацию. Остается лишь удивляться тому, что ни Карамзин, ни Жуковский не заметили того, что увидел Толстой. Скорее всего, им просто не хотелось разрушать стройную теорию об идеальном человеке, живущем на лоне идеальной природы. А Лев Николаевич не побоялся нанести чувствительный удар по этой составляющей «швейцарского мифа».

Толстой не довольствовался констатацией того факта, что среди простых швейцарцев встречалось множество людей, которых нельзя было назвать не то что идеальными, а даже нормальными. Он пошел еще дальше, заявив, что и среди вполне благопристойной публики мало тех, кто ведет себя в соответствии со званием идеального человека. И произошло это после его поездки в Люцерн.

Писатель покидает Кларан 6 июля, приезжает в Люцерн и останавливается в прекрасной гостинице «Швейцергоф», откуда пишет очередное письмо своей тетушке Татьяне Александровне: «Я приехал в Люцерн. Это город северной Швейцарии, недалеко от Рейна, и я уже задерживаюсь в пути, чтобы провести несколько дней в этом очаровательном городке»[28]. Все начинается отлично. Вот, что увидел Толстой, когда оказался в гостинице.

Отель «Швейцергоф», где остановился Лев Николаевич. Фотография автора

«Когда я вошел наверх в свою комнату и отворил окно на озеро, красота этой воды, этих гор и этого неба в первое мгновение буквально ослепила и потрясла меня. Я почувствовал внутреннее беспокойство и потребность выразить как-нибудь избыток чего-то, вдруг переполнившего мою душу. Мне захотелось в эту минуту обнять кого-нибудь, крепко обнять, защекотать, ущипнуть его, вообще сделать с ним и с собой что-нибудь необыкновенное.

Был седьмой час вечера. Целый день шел дождь, и теперь разгуливалось. Голубое, как горящая сера, озеро, с точками лодок и их пропадающими следами, неподвижно, гладко, как будто выпукло расстилалось перед окнами между разнообразными зелеными берегами, уходило вперед, сжимаясь между двумя громадными уступами, и, темнея, упиралось и исчезало в нагроможденных друг на друге долинах, горах, облаках и льдинах. На первом плане мокрые светло-зеленые разбегающиеся берега с тростником, лугами, садами и дачами; далее темно-зеленые поросшие уступы с развалинами замков; на дне скомканная бело-лиловая горная даль с причудливыми скалистыми и бело-матовыми снеговыми вершинами; и всё залитое нежной, прозрачной лазурью воздуха и освещенное прорвавшимися с разорванного неба жаркими лучами заката. Ни на озере, ни на горах, ни на небе ни одной цельной линии, ни одного цельного цвета, ни одного одинакового момента, везде движение, несимметричность, причудливость, бесконечная смесь и разнообразие теней и линий, и во всем спокойствие, мягкость, единство и необходимость прекрасного».

Примерно такой вид увидел Толстой, открыв окно гостиницы в Люцерне. Фотография автора

 

Это отрывок из рассказа «Люцерн», навеянного пребыванием Льва Николаевича в городе. Казалось бы, все хорошо. Теперь в русле «швейцарской легенды» надо восхититься самими швейцарцами или, на худой конец, их образом жизни. Но не тут-то было. Вечером перед отелем «Швейцергоф» странствующий музыкант исполнял песни, подыгрывая себе на гитаре. Пел он хорошо, и его с удовольствием слушали. Но когда он попросил окружавших его людей подать ему что-нибудь за игру, никто ничего не дал. Более того, над певцом стали подшучивать, а кое-то и смеялся над ним. Возмущенный Лев Николаевич решил угостить музыканта в ресторане своего отеля, но и тут обслуживающий персонал отеля и ресторана повел себя не лучшим образом. Толстой потрясен черствостью и равнодушием проявленными всеми по отношению к музыканту. Вечером в дневнике писатель делает такую запись: «Взглянул в окно. Черно, разорванно и светло. Хоть умереть. —Боже мой! Боже мой! Что я? и куда? и где я?»[29]

Что называется, по свежим следам Толстой садится за работу и буквально за два дня пишет то произведение, отрывок из которого я процитировала выше. Его полное название — «Из записок князя Д. Нехлюдова. Люцерн». В рассказе, как нетрудно догадаться, Лев Николаевич клеймит бездушных швейцарцев. Вот какой вывод делает Толстой, подводя итог эпизоду с музыкантом: «Вот событие, которое историки нашего времени должны записать огненными неизгладимыми буквами. Это событие значительнее, серьезнее и имеет глубочайший смысл, чем факты, записываемые в газетах и историях. <… > Отчего этот бесчеловечный факт, невозможный ни в какой деревне, немецкой, французской или итальянской, возможен здесь, где цивилизация, свобода и равенство доведены до высшей степени, где собираются путешествующие, самые цивилизованные люди самых цивилизованных наций?»[30]

Люцерн. Деревянный крытый мост – одна из главных достопримечательностей города. Старинная гравюра из коллекции автора

 

Конечно, в рассказе не сказано, что певцу ничего не подали одни швейцарцы, но само место действия, да и фраза о том, что подобный «бесчеловечный факт» был бы невозможен в немецкой, французской или итальянской деревне, а при этом не упоминается швейцарская деревня, дает читающей публике все основания полагать, что праведный гнев писателя направлен прежде всего против швейцарцев.

В том же году рассказ «Из записок князя Д. Нехлюдова. Люцерн» был напечатан в журнале «Современник». Надо сказать, что это произведение Толстого при его появлении на свет было воспринято достаточно неоднозначно даже друзьями Льва Николаевича. Так, П.В. Анненков[31], чьим мнением Толстой очень дорожил, в письме Тургеневу написал: «Повесть его, ребячески восторженная, мне не понравилась. Она походит на булавочку, головке которой даны размеры воздушного шара в три сажени диаметра».[32]

Признаюсь, я обрадовалась, когда прочитала отзыв Аненнкова и даже еще более резкий – известного критика того времени И.И. Панаева[33]. Как и им, мне показалось, что реакция Льва Николаевича была несколько преувеличенной. Она свидетельствует, на мой взгляд, о его сверхчувствительной натуре, которая, порой, заставляла его спешить с обобщениями. Конечно, и среди швейцарцев попадались и попадаются люди, отнюдь не отличающиеся добротой, но делать на основании одного эпизода столь далеко идущие выводы, конечно, необъективно. Тем более, что среди отдыхающей публики, прогуливавшейся по набережной, да еще около самого шикарного отеля города, полагаю, было не так много швейцарцев. Но факт остается фактом: для Льва Николаевича «счастливые люди» Карамзина и Жуковского, оказались бездушными и бессердечными.

Безусловно, написанное выше не дает основания считать, что Толстой всех швейцарцев считал именно такими. В жизни русского писателя были два швейцарца, которыми он не просто восхищался, а ставил их вровень с величайшими умами человечества. С ранней юности им был Жан-Жак Руссо, о чем я подробно рассказала в очерке о нем. Добавлю лишь, что Толстой сохранял уважение к женевскому философу на протяжении всей своей жизни, а о его идеях он как-то сказал, что они не стареют.

В более зрелом возрасте Толстой открыл для себя еще одного швейцарца, чьи идеи оказались созвучными его взглядам. Осенью 1892 года Лев Николаевич прочитал на французском языке отрывки из дневника женевского профессора Анри-Фредерика Амьеля[34] и сделал вот такую запись: «Amiel очень хорош. <…> К Amiel’y хотел бы написать предисловие».[35] Кто же его так вдохновил?

Анри-Фредерик Амьель[36] родился в 1821 года в Женеве, в семье процветающего торговца, потомка бежавших из Франции гугенотов. Счастливое детство оказалось коротким. Когда мальчику было всего одиннадцать лет, его мать умерла от туберкулеза. А через два года отец, страшно переживавший смерть жены, покончил с собой, утопившись в Роне. Оставшись сиротой, Анри-Фредерик воспитывался в семье родственников отца. И хотя жизнь его там была достаточно благополучной, видимо, именно недостаток родительского тепла, подвиг юношу очень рано начать вести дневник.

Закончив Женевскую Академию, Арни-Фредерик много путешествует. Вернувшись в Женеву, он сначала преподает эстетику и французскую словесность в Женевском университете, а затем, вплоть до своей кончины в 1881 году, возглавляет кафедру моральной философии. На протяжении всей свой жизни Амьель занимался литературной деятельностью – писал стихи, исторические романы, но слава пришла к нему лишь после смерти, когда в 1882-1884 годах было напечатано двухтомное издание его «Дневника», который он вел, начиная с 1839 года. В наши дни дневники, насчитывающие 12 томов, переведены на многие языки мира.

Естественно, мы не будем сейчас подробно рассказывать о женевском профессоре. Ему следует посвятить отдельный очерк. Скажем лишь, что Амьель, как и Толстой, считал необходимым вести простую жизнь, видя в этом путь к спасению от разрушительных последствий технического прогресса и цивилизации. Когда читаешь, например, вот этот отрывок из дневника Амьеля, так и кажется, что слышишь Льва Николаевича: «Да, мы слишком озабочены, слишком загромождены, слишком заняты и слишком деятельны! Мы слишком много читаем. Надо уметь сбрасывать через борт весь груз своих хлопот, забот и педантства. Сделаться молодым, простым, превратиться в ребёнка, жить настоящей минутой, быть благодарным, наивным и счастливым. Да, надо уметь быть праздным, что не значит ленивым. Во внимательном и сосредоточенном бездействии складки нашей души сглаживаются, она расправляется, развёртывается и потихоньку оживает, как стоптанная трава у дороги и как повреждённый лист растения, восстановляет свой ущерб, становится опять новой, самобытно-правдивой, оригинальной.»[37]

Созвучны мыслям Толстого и идеи Амьеля о том, что лишь подлинное, не поверхностное, не показное религиозное чувство, достойно называться верой. «Только мировоззрение религиозное, религии деятельной, нравственной, духовной и глубокой, одно только оно придаёт жизни всё её достоинство и энергию», — утверждает Анри-Фредерик Амьель.

 

Анри-Фредерик Амьель. Фотография

В России Арни-Фредерик Амьель в то время был практически неизвестен, и Лев Николаевич загорается идеей перевести его дневник, что и делает его дочь Мария Львовна. В январском номере «Северного вестника» за 1894 году были напечатаны первые отрывки с восторженным предисловием писателя. В том же году в издании «Посредника» вышла отдельная книга «Из дневника Амиеля» c тем же предисловием Толстого. В нем, в частности, говорится: «…можно найти много более стройные и красноречивые выражения религиозного чувства, чем выражения религиозного чувства Амиеля, но трудно найти более задушевные и хватающие за сердце. <…> И от этого-то так искренна, серьёзна и полезна эта книга».[38]

Впечатление, произведенное на Толстого чтением дневников женевского профессора, не было мимолетним. На протяжении всех последующих лет Лев Николаевич постоянно перечитывал их. Так, по воспоминаниям секретаря Толстого Н.Н. Гусева, в 1907 году Лев Николаевич, как-то выйдя к завтраку, сообщил: «А я сегодня провёл время в прекрасной компании: Сократ, Руссо, Кант, Амиель…». И добавил, что его удивляет «как могут люди пренебрегать этими великими мудрецами и вместо них читать бездарные и глупые книги модных писателей. Это всё равно, как если бы человек, имея здоровую и питательную пищу, стал бы брать из помойной ямы очистки, мусор, тухлую пищу и есть их».[39]

Д.П. Маковицкий, домашний доктор Толстого, который был его другом и единомышленником, в своих записях также неоднократно упоминает о восхищении Толстого швейцарским профессором. Например, в октябре 1908 года Толстой заявил: «Я им (швейцарцам) благодарен за Руссо и за Амиеля. Как Амиеля мало ценят! Удивительная глубина!»[40]

Как видим, имя Амьеля вновь стоит рядом с Руссо, а дополняют этот ряд два величайших философа – Сократ и Кант. И это не случайная фраза. В том же году в Ясной Поляне писатель делает еще одну очень важную запись о том, что же для него является истинной жизнью. Мы узнаем, что истинная жизнь для Льва Николаевича – это все то, что было осознано им самими или открыто благодаря мудрым людям. Эти мудрецы, как пишет Толстой, сумели выразить «…словами то, что смутно таилось в моём сознании и потому, получив форму выражения, составило часть его. Так что мысли Будды, Канта, Христа, Амиеля и др[угих] составляют часть моей жизни…»[41]

Думаю, этих высказываний Льва Николаевича о женевском профессоре достаточно для того, чтобы понять: русский писатель знал, что швейцарская земля рождает не только неумных и бездушных люди – таких повсюду, не только в Швейцарии, как ни прискорбно, немало. Он понимал, что в этой стране есть люди, обладающие глубочайшим умом и прекрасными душевными качествами, позволяющими им стоять в одном ряду с теми, кто является олицетворением истинной мудрости.

 

x                                                                     x                                                                      x 

 

 

Работая над этим очерком, я вновь перечитала забытый рассказ «Люцерн» и мне захотелось побывать в городе, где не была больше тридцати лет. Мало что изменилось там с момента моего последнего визита. Правда, в 1993 году почти полностью сгорел знаменитый деревянный крытый мост, считавшийся самым древним в Европе. Но если этого не знать, то и не догадаешься. Новый – точная копия старого. Изменения в городе, конечно, есть, но они не слишком коснулись центра Люцерна, так что, окажись здесь сегодня Лев Николаевич, уверена, он бы его узнал. Отметил, бы, конечно, что англичан меньше стало, зато русских прибавилось.

 

Новый мост – точная копия старинного моста, сгоревшего в 1993 году. Фотография автора

 

А когда я поднялась в номер гостиницы, где мы остановились, и подошла к окну, открывшийся вид точно соответствовали тому, как описал его Толстой в первых абзацах рассказа: «во всем спокойствие, мягкость, единство и необходимость прекрасного». Даже погода была такая же. Перед тем, как мы оказались в Люцерне, постоянно шли дожди, а тут вдруг тучи почти исчезли, и несмело выглянуло солнышко. А вечером нас ожидал закат совершенно в духе толстовского рассказа. И я порадовалась тому, что музыкант не играл вечером под окнами нашего отеля. А то, не дай бог, как и во времена Толстого, никто бы не кинул ничего в протянутую шляпу, и я бы уехала из города с таким же тяжелым чувством, как и молодой Лев Николаевич.

 

 

[1] Подробнее о пребывании Л.Н. Толстого в Женеве и его встречах с А.А. Толстой можно прочитать в моем очерке «Романтическая история о беженцах в ООН» из книги «Россия и Женева. Сплетение судеб» или на сайте вот здесь: http://beglova.com/romanticheskaja-istorija-o-bezhencah-v-oon/

[2] Толстой Л. Н. — Ергольской Т. А., 6 (18) мая 1857 г.

Цитата по: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/pisma/1856-1862/letter-76.htm

[3] Ергольская Татьяна Александровна (1792–1874) — тётка Л. Н. Толстого, троюродная сестра отца Л. Н. Толстого Николая Ильича Толстого. Воспитывалась в доме бабки Л. Н. Толстого со стороны отца – Пелагеи Николаевны Толстой. После смерти матери Л. Н. Толстого Марии Николаевны посвятила себя воспитанию её детей. Толстой считал Т. А. Ергольскую самым близким для себя человеком после отца и матери, не раз подчеркивал, что она имела на него самое большое влияние.

[4] Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений в 22 томах. Т. 21.

Цитата по: https://rvb.ru/tolstoy/01text/vol_21/1452.htm

[5] Ле Аван – Les Avants – деревня, находящаяся на горе Дан де Жаман Dent de Jaman (1875 m), недалеко от Кларана и города Монтрё.

[6] Толстой Л.Н. Дневники. Отрывок дневника 1857 года // Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 22 тт. М.: Художественная литература, 1984. Т. 21. С. 202

[7] Толстой Л.Н. Дневники. Отрывок дневника 1857 года // Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 22 тт. М.: Художественная литература, 1984. Т. 21. С. 204-205

https://rvb.ru/tolstoy/01text/vol_21/1452.htm

[8] Толстой Л.Н. Дневники. Отрывок дневника 1857 года // Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 22 тт. М.: Художественная литература, 1984. Т. 21. С. 206 — 207

[9] Цитаты приводятся с учетом правил современной орфографии и пунктуации.

[10] Розенлауи (нем. Rosenlaui) – живописная долина Швейарии. Там же находится ущелье и ледник Розенлауи.

[11] Шамба́в (фр. Chambave) — коммуна в Италии, располагается в автономном регионе Валле-д’Аоста.

[12] Эвиона (фр. Evionnaz) – коммуна в Швейцарии, находится вкантон Валле,

[13] Вильнёв (фр. Villeneuve) — город-курорт на восточной оконечности Швейцарской Ривьеры, на западе Швейцарии, во франкоязычном кантоне Во. Именно там находится Шильонский замок.

[14] Отель «Байрон» расположен рядом с Шильонским замком, о котором Толстой даже не считает нужным упомянуть. Видимо, замок также не произвел на него впечатления.

[15] Зарнен (нем. Sarnen) — коммуна в Швейцарии, столица кантона Обвальден.

[16] Йодль (нем. Jodeln) в культуре различных народов — особая манера пения без слов, с характерным быстрым переключением голосовых регистров, то есть с чередованием грудных и фальцетных звуков. Принятое у тирольцев название этого жанра — йодль (йодлер, йодлинг) является звукоподражательным.

[17] Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. Т. 47. Дневники и Записные книжки. 1854—1857. Государственное издательство «Художественная литература». Москва — 1937.  С. 129-145

Цитата по: http://tolstoy.ru/online/90/47/

[18] Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. Т. 47. Дневники и Записные книжки. 1854—1857. Государственное издательство «Художественная литература». Москва — 1937.  Запись в дневнике от 23 апреля/5 мая 1857 года. С.126

Цитата по: http://tolstoy.ru/online/90/47/

[19] Толстой Л.Н. Дневники. Отрывок дневника 1857 года // Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 22 тт. М.: Художественная литература, 1984. Т. 21. С. 208

[20] Гипотирео́з (от гипо- и лат. (glandula) thyreoidea — щитовидная железа) — состояние, обусловленное длительным, стойким недостатком гормонов щитовидной железы.

[21] Chiesa di San Martino, Ditto di Cugnasco, Canton Ticino

[22] Чурилов Л.П., Строев Ю.И. Рыцари щита: история идей в тироидологии.

Цитата по: https://transmed.almazovcentre.ru/jour/article/viewFile/15/16

[23] Феликс Платер (Платтер) (28 октября 1536 в Базеле — 28 июля 1614 там же) — швейцарский медик, естествоиспытатель и писатель эпохи Возрождения

[24] Thomas Martyn « Guide du voyageur en Suisse ». 1788

Цитата по: https://www.lepoint.fr/histoire/la-veritable-histoire-des-cretins-des-alpes-09-09-2018-2249778_1615.php

[25] Цитата по: https://www.booksite.ru/fulltext/bro/kga/brokefr/1/1755.htm

[26] Бунин И. А. «Автобиографические заметки» Издательство T8RUGRAM, 2018 г.

Цитата по:  http://bunin.velchel.ru/index.php?cnt=18&sub=3

[27] Ю́лиус Ва́гнер Ри́ттер[5] фон Я́урегг (нем. Julius Wagner Ritter von Jauregg), после упразднения дворянских титулов в Австрии — Ю́лиус Ва́гнер-Я́урегг (нем. Julius Wagner-Jauregg) (7 марта 1857, Вельс, Верхняя Австрия — 27 сентября 1940, Вена, Австрия) — австрийский психиатр, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине в 1927 году.

[28] Цитата по: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/bio/biryukov/biografiya-biryukov-1-11.htm

 

[29] Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. Т. 47. Дневники и Записные книжки. 1854—1857. Государственное издательство «Художественная литература». Москва — 1937

Цитата по: http://tolstoy.ru/online/90/47/

[30] Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 22 тт. М.: Художественная литература, 1984. Т. 21. С. 27-28

Цитата по: https://rvb.ru/tolstoy/01text/vol_3/01text/0019.htm

[31] Па́вел Васи́льевич А́нненков (19 июня [1 июля] 1813[5] (по другим сведениям — 19 июня [1 июля] 1812[6] и 18 (30) июня 1812) [7], Москва — 8 [20] марта 1887, Дрезден[5]) — русский литературный критик, историк литературы и мемуарист.

[32] Цитата по: https://www.litmir.me/br/?b=103016&p=109

[33] И. И. Панаев так отозвался о рассказе: «Видно, что это писал благородный и талантливый, но очень молодой человек, из ничтожного факта выводящий бог знает что и громящий беспощадно все, что человечество вырабатывало веками, потом и кровью…»

Цитата по: https://www.litmir.me/br/?b=103016&p=109

[34] HenriFrédéric Amiel «Fragments d’un journal intime», Genève. 1855.

HenriFrédéric Amiel (фр. , 27 сентября 1821, Женева — 11 мая 1881, там же) — швейцарский писатель, поэт, мыслитель-эссеист, писал на французском языке

[35] Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 52, Государственное Издательство Художественной Литературы, Москва – 1952. Т. 52. С. 73

Цитата по: http://az.lib.ru/t/tolstoj_lew_nikolaewich/text_1040.shtml

[36] HenriFrédéric Amiel (фр. , 27 сентября 1821, Женева — 11 мая 1881, там же) — швейцарский писатель, поэт, мыслитель-эссеист.

[37] Из дневника Анри Амиеля. По русскому изд. 1894 г.

Цитата по: https://proza.ru/2016/06/24/1467

[38] Из дневника Анри Амиеля. По русскому изд. 1894 г.

Цитата по: https://proza.ru/2016/06/24/1467

[39] Гусев Н.Н. Два года с Л.Н. Толстым. М., 1973. – С. 47

Цитата по: http://tolstoy.ru/creativity/publicism/907/

[40] Маковицкий Д. П.: У Толстого, 1904—1910. «Яснополянские записки». Изд-во «Наука», 1979. С. 232

Цитата по: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/bio/makovickij-yasnopolyanskie-zapiski/1908-oktyabr.htm

[41] Запись в дневнике от 13 февраля 1907 года. Полное собрание сочинений в 90 томах, академическое юбилейное издание, том 52, Государственное Издательство Художественной Литературы, Москва – 1952. Т. 56. С. 16-17

Цитата по: http://tolstoy.ru/online/90/56/