Жуковский в Лозанне вспоминает о России, где «в провинции грубое скотство, в больших городах грубая пышность». Намеченную Жуковским линию на сравнение порядков, существующих в Швейцарии и России, блестяще развил другой русский писатель Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Напомню, что настоящая фамилия писателя Салтыков, а Щедрин – это псевдоним, поэтому далее в очерке я буду использовать фамилию Салтыков.

 

Крамской И.Н. Портрет писателя М.Е. Салтыкова-Щедрина. 1879. Холст, масло. 88 x 68. Третьяковская Галерея, Москва

 

Надо сказать, что Салтыков не стремился посмотреть на заграничную жизнь. Но в 1880 году у него возникли серьезные проблемы со здоровьем, и врачи настоятельно советовали ему подлечиться на водах в Европе. Салтыков решил отправиться на модный среди русских курорт Баден-Баден, где он уже побывал один раз в 1875-1876 годах. Интересная деталь. Когда Салтыков собирался за границу, его друг, поэт Некрасов отправил ему стихотворное послание, начинавшееся так:

 

О нашей родине унылой
В чужом краю не позабудь…

 

Но поэт зря беспокоился. Европа не вызвала у Салтыкова никакого энтузиазма: «Я здесь скучаю до сумасшествия», — писал он тому же Некрасову. «Зачем меня сюда выслали? — я не перестаю это спрашивать… Дай бог как-нибудь выбраться отсюда и до России добраться… Так мне здесь скучно… Зачем меня сюда послали — бог весть… Пусть будет, что будет, но больше за границей не хочу жить… Ницца так мне надоела, что я готов бы был без шапки отсюда бежать…»[1] — не переставая, жалуется он.

И вот, в 1880 году Салтыкову опять пришлось с большой неохотой отправиться в Европу, где он провел три месяца. Лечился Михаил Евграфович в уже известном ему Баден-Бадене, а также в Эмсе. Кроме того, он посетил Париж, который привел его в восторг, и заглянул в Швейцарию. Возвращаясь домой, в Петербург, писатель проехал через Бельгию. В итоге именно этой поездки возникла замечательная книга «За рубежом», написанная в форме путевых очерков или дневника. Маршрут поездки в точности отражен в последовательности очерков-глав книги: Германия — Швейцария — Франция — Бельгия[2].

Если посмотреть на детали поездки,[3] покажется странным, почему, едва оказавшись в Баден-Бадене, Салтыков прерывает лечение, едет в Швейцарию, находится там не так долго и опять возвращается в Германию. Объяснение таково. Еще в Петербурге из достоверных источников Салтыков узнал о том, что тайная монархическая организация «Священная дружина» вынесла смертный приговор лидеру анархистов Кропоткину, находившемуся в то время в Швейцарии. И Салтыков хочет предупредить об этом Кропоткина. Но когда он приезжает туда, выясняется, что Кропоткин находится в это время в Лондоне, на конгрессе анархистов.

  1. Поскольку Салтыков все-таки наслышан о швейцарских красотах, он решает все-таки на них взглянуть. Михаил Евграфович и проводит две недели в Интерлакене, откуда выезжает в Тун и окрестности. Именно в Интерлакене он и начинает писать первую главу «За рубежом», продолжает ее в Баден-Бадене и заканчивает в Париже. Вторую главу он пишет в Париже, а остальные – уже в России, после возвращения в Петербург.

 

Интерлакен. Гравюра середины XIX века из коллекции автора

 

Именно Швейцария вдохновляет писателя на произведение, которое по праву ставят в один ряд с «Письмами русского путешественника» Карамзина и другими лучшими произведениями русских писателей о Европе. Но в то же время, это совершенно особая книга, не похожая на другие, поскольку, несмотря на свое название, она почти всецело посвящена отечественным темам и материалам: «Сплав «зарубежного» и «отечественного» характерен для всех элементов произведения».[4] Для того, чтобы лучше понять контекст произведения, нам придется совершить небольшой экскурс в историю.

Со времен европейских революций 1848-1849 годов во властных структурах России стало модным противопоставлять западную смуту стабильности Российской империи. Так, «Северная пчела» Булгарина уподобляла Россию времен Николая I ковчегу средь революционных волн, а в статье владельца «Отечественных записок» Краевского «Россия и Западная Европа в настоящую минуту» говорилось о том, что в Европе царит безначалие, чреватое ужасными последствиями, в то время как Россия представляет собой «умилительное зрелище незыблемой законности, которая только заимствует новый блеск и силу от противоположных ей явлений (то есть европейских неустройств – Н.Б.)»[5].

Писатель прекрасно отдавал себе отчет в том, что скрывается за этим «умилительным» зрелищем законности. Критикуя существовавший порядок, Салтыков в то же время подчеркивал, что он был возможен лишь при пассивности обывателей, «одержимых холопским недугом». Страдающие этим недугом предпочитали, по выражению Салтыкова, «посвящать себя культу самосохранения»: «Есть множество средств сделать человеческое существование постылым, но едва ли не самое верное из всех — это заставить человека посвятить себя культу самосохранения» для чего врачи посоветовали больному «позабыть прошлое, настоящее и будущее». Только такое существование позволит беспечально прожить «незамеченными» в «превратных толкованиях»[6].

С этих странных слов о «превратных толкованиях» и открывается третья глава книги «За рубежом», посвященная Швейцарии.

 

«Я ехал в Швейцарию не без страха. Думалось, что как только перееду швейцарскую границу, так сейчас же, со всех сторон, и вопьются в меня превратные толкования. За свою личную «совратимость» я, конечно, не боялся — слава богу, не маленький! — но опасался, как бы начальство, по доведении о сем до сведения, не огорчилось. «Не выдержит!», «погибнет!» — доносились до меня попечительные голоса с берегов Невы. И потом, вдруг строго: «Гм… так вы и в Швейцарии изволили побывать?» – Виноват-с. – «С акушерками повидаться ездили?»[7] – Виноват-с. – «О формах правления изволили рассуждение иметь?» – Вино…»[8]

 

Что такое эти «превратные толкования», которые постоянно встречаются на страницах «За рубежом»? Под этим термином, придуманным Салтыковым, подразумевалось все то, что шло вразрез с существующими в России порядками.

Итак, Швейцария с точки зрения властей, страна «превратных толкований», и поездка туда нежелательна. Об этом же предупреждают путешественника и два его спутника – советники Дыба и Удав. Салтыков находит способ убедить своих сановных благожелателей, что зверь не столь страшен, как им кажется. Какой же довод он приводит? Забавно, но ему на помощь приходит царь зверей – люцернский лев – всемирно известная скульптурная композиция «Умирающий лев» в швейцарском городе Люцерн. Посвящена композиция доблести швейцарских гвардейцев, павших при отражении штурма дворца Тюильри в день восстания 10 августа 1792 года. Салтыков так объяснил значение памятника, что «привел бесшабашных советников в восхищение».

Вот как об этом написано у Салтыкова: «Ваши превосходительства! – сказал я, – вы напрасно считаете Швейцарию месторождением исключительно превратных толкований. Есть, например, в Люцерне «Раненый Лев»[9] – это, я вам доложу, такая штука, что хоть бы и нам с вами!   Я изложил, как умел, смысл и содержание памятника и, разумеется, привел бесшабашных советников в восхищение».

 

Скульптурная композиция «Умирающий лев» в швейцарском городе Люцерн. Гравюра середины XIX века

 

Почему же «превосходительства» пришли в восхищение? Объяснение таково. На памятнике есть следующая надпись: Helvetiorum virtuti ас fidei (Доблести и верности швейцарцев). Но еще ранее в книге говорится о том, что некоторые русские шутливо переводят ее вот так: «Любезно-верным швейцарцам, спасавшим в 1790 году, за поденную плату, французское престол-отечество»[10]. Понятно, что подобная интерпретация надписи не могла не вызвать восторга сановных спутников. Было бы странно, если бы им не понравился памятник солдатам, воевавшим на стороне императора против посягнувших на его власть революционеров. К тому же в принципе наемник – это своего рода идеальный гражданин, который не разделяет, где родина, а где начальство.

В представлении людей, подобных встреченным Салтыковым при въезде в Швейцарию, Россия должна преградить доступ «превратным толкованиям» в страну. Легче всего это сделать, не пуская русских за границу посмотреть, как живет «гнилой Запад», что и делалось с успехом довольно долгое время. Отметим, что Салтыков употребил это клише, «гнилой Запад»[11] в главе, посвященной Швейцарии, однако, это не он его придумал, оно возникло гораздо раньше[12].

В царствование Николая I были введены жесткие правила выезда за рубеж, они были смягчены лишь законом от 26 августа 1856 года, упростившим процедуру получения заграничных паспортов. Больше русских стало ездить в Европу, о чем не без юмора размышляет писатель:

 

«Помнится, когда нам в первый раз отворили двери за границу, то мне думалось: напрасно нас, русских, за границу стали пускать – наверное, мы заразимся. И точно, примеры заражения случались в то время нередко. Приедем мы, бывало, за границу, и точно голодные накинемся. Формы правления – прекраснейшие, климат – хоть в одной рубашке ходи, табльдоты и рестораны – и того лучше. Нигде не кричат караул, нигде не грозят свести в участок, не заезжают, не напоминают о Кузьке и его родственницах»[13].

 

Приехав в августе 1880 года в Интерлакен и остановившись в лучшем отеле города «Юнгфрау–Виктория», писатель имел прекрасные возможности наблюдать своих соотечественников. В разгар сезона отель был в значительной степени заполнен именно путешествующей публикой из России. Чем занимается, по наблюдениям Салтыкова, русский турист за границей?

Город Тун. Писатель посетил Тун во время своего пребывания в Швейцарии летом 1880 года. Гравюра XIX века из коллекции автора

 

Прежде всего, он «является совершенной противоположностью тому, чем он был в своем отечестве»[14]. Дома он, фигурально выражаясь, бил баклуши, «то ли потому, что «его «заела среда», или потому, что это было согласно с видами начальства»[15]. Оказавшись же за границей, он становится необыкновенно деятельным. Не имея возможности разбираться с тем, что происходит в собственной стране, «так как насчет этого в России строго», он очень доволен, что никто здесь ему никто не препятствует изучать страну, в которой он оказался. Он счастлив тому, что «и по деревням шлялся, и с мужичками разговаривал, и пиво в кабачке с ними пил — и ничего, сошло-таки с рук! а попробуй-ка я таким образом у нас в деревне, без предписания начальства, явиться – сейчас руки к лопаткам и марш к становому… ах, подлость какая!»[16].

По мнению Салтыкова, русские самые общительные люди в мире. Это и свойство их натуры, и благоприобретенное качество, ибо, как утверждает писатель «молчание считается у нас равносильным угрюмости, угрюмость же равносильною злоумышлению». О чем же говорит русский человек за границей. Как ни странно, он предпочитает беседовать не столько о Швейцарии, где находится, сколько о России. Причем он готов обсуждать российские проблемы с любым готовым его слушать. Салтыков называет это занятие «сквернословием:

 

«Ах, и сквернословили же мы в это веселое время! Смешные анекдоты так и лились рекой из уст культурных сынов России. «La Russie… xa-xa!» «le peuple russe… [Россия… русский народ] xa-xa!» «les boyards russes… [русские бояре] xa-xa!» «Да вы знаете ли, что наш рубль полтинник стоит… ха-ха!» «Да вы знаете ли, что у нас целую губернию на днях чиновники растащили… ха-ха!» «Где это видано… ха-ха!»[17]

 

Свойственно ли это занятие другим европейцам? Нет, – отвечает писатель. Это не значит, что в других странах нет проблем или жители этих стран не осознают их наличие. И проблемы есть, и осознание того, что они имеются, присутствует. Просто «западный человек», когда видит неудовлетворительное состояние дел в стране, «<…> понимает, что эта неудовлетворительность устраняется не сквернословием, а прямым возражением, на которое уполномочивает его и закон. Мы, русские, никаких уполномочий не имеем и потому заменяем их сквернословием»[18].

Правда, как отмечает Салтыков, последнее время ситуация несколько изменилась, поскольку финансовая ситуация в стране стала хуже, вследствие чего «мы уже не гарцуем, выгнув шеи, по курзалам, как заколдованные принцы, у которых, несмотря на анекдоты, руки все-таки полны козырей, но бродим понуро, как люди, понимающие, что у них в игре остались только двойки. Даже формы правления не веселят нас, потому что и на этот счет крепко-накрепко нам сказано: делу – время, а потехе – час»

Как же реагируют швейцарцы на «рассказы из русского быта»? Естественно, что они выводят заключение не слишком лестные для России:

 

«Когда-то она (Россия- Н.Б.) торговала с Византией шкурами, воском и медом, но ныне, когда шкуры спущены, а воск и мед за недоимки пошли, торговать стало нечем. Поэтому нет у нее ни баланса, ни монетной единицы, а остались только желтенькие бумажки, да и те имеют свойство только вызывать веселость местных культурных людей».[19]

 

Но больше всего на Западе удивляются тому, как же русские умудряются жить при плохой финансовой ситуации, которую Салтыков условно называет жизнью «без шкур», то есть без денег:

 

«Странное дело! люди без шкур – а живут? Что положено – уплачивают, кого нужно – содержат, даже воровства и те предвидят и следующие на сей предмет суммы взносят без задержания… Каким образом это сходит им с рук? в силу чего?» Но что еще замысловатее: если люди без шкур ухитряются жить, то какую же степень живучести предъявят они, если случайно опять обрастут?»[20]

 

Но пока русские шкурами не обрастают, а живут в постоянной борьбе за выживание, которая, по словам Салтыкова «на каждом шагу ставит нас лицом к лицу с искушениями», а искушения, естественно, ведут к действиям. Но как понять, что из твоих действий не вызовет раздражения начальств? Русский человек пытается приспособиться, предпринимая попытки хоть что-то делать в рамках закона. Но границы этого закона настолько расплывчаты, что практически любая его инициатива, если она не санкционирована сверху, наказуема. Да что там инициатива, даже обычное действие по выполнению своих обязательств перед государством, например, уплата налога, может вылиться в проблему.

 

«Уж на что, кажется, проще: дани платить – ан и тут навстречу вопрос летит: а откуда ты их возьмешь? Словом сказать, до того дело дошло, что даже если повиноваться вздумаешь, так и тут на искушенье наскочишь: по сущей ли совести повинуешься или так, ради соблюдения одной формальности?»[21].

 

Поскольку инициативность в русских искоренить до конца не удается, наиболее предприимчивые из них, пытаются реализовать свои деловые качества на Западе. Замечателен эпизод, навеянный лицезрением Юнгфрау. Салтыков представляет себе ситуацию, при которой Юнгфрау отдали бы тебя «задешево какому-нибудь бесшабашному советнику». Напомню, что под советниками писатель выводит в этом произведении людей, близких к властным структурам. Разве любовался бы советник на горный пейзаж? Конечно нет! Зачем бесполезно пропадать такой красоте? Надо непременно на этом заработать, и посему он «открыл бы на вершине Юнгфрау «харчевню с арфистками»!

Гора Юнгфрау. Цветная гравюра XIX века

 

Но и это не удовлетворило бы советника, и, «скучая скромными доходами, получаемыми с харчевни», советник подал бы ходатайство о перенесении Юнгфрау в Кунавино[22], при этом потребовал бы на осуществление этого проекта «прогонных и подъемных» денег. Проект бы отослали в Петербург, где его бы рассмотрели «с точки зрения польз российской промышленности». Советника бы поддержали, ибо сочли бы его проект патриотичным. Образовались бы комиссии, а дальше пошли бы бесконечные их заседания. Ситуация развивалась бы до бесконечности, поскольку одни делали бы все, чтобы, как мы бы сказали сегодня, проект был реализован, другие, оказавшиеся к нему непричастными, всячески бы тому препятствовали. И так до тех пор, пока не вмешалось бы какое-то высокопоставленное лицо, сильно заинтересованное в реализации проекта и получении мзды. И далее Салтыков пишет:

 

Я, разумеется, далек от того, чтобы утверждать, что русская жизнь имеет исключительно дело с берейторами, идиотами и расточителями, но для меня вполне несомненно, что всякое негодующее и настойчивое слово, посланное навстречу расхищению и идиотству, неизбежно и как-то само собой зачисляется в категорию «неотносящихся» дел. Такой-то украл… да не у вас ведь – какое вам дело? Такой-то идиотски сгубил целую массу людей… да не вас ведь сгубил – какое вам дело? Такой-то позорным образом расхитил и расточил вверенное его охране имущество… да ведь не ваше – какое вам дело? Вот ответы, какие дает обыденная жизненная практика на негодующие и настойчивые запросы. Она снисходительно отнесется к вору, ходатайствующему по своему делу, и назовет беспокойным, безалаберным (а может быть, даже распространителем «превратных толкований») человека, которому дорого дело общее, дело его страны [23].

 

Так что же остается делать простому человеку, которому дорога страна, как жить? Взгляд на будущее у писателя достаточно пессимистичен. Ситуация в России, по его мнению, характеризуется тяжелым психологическим состоянием людей, от который они впадают в тоску.

 

«Безмерно и как-то тягуче тоскует современный русский человек; до того тоскует, что, кажется, это одно и обусловливает его живучесть. Благодаря тоске он кое-как еще барахтается, бьется и сознает себя человеком. Не будь ее, он, наверное, допустил бы болоту засосать себя. <…> Западный человек может негодовать, ожесточаться, настаивать, но «тосковать» он положительно не умеет. Ни англичанин, ни француз, ни немец не сделают из тоски постоянного занятия и тем менее не будут хвалиться, что вот, дескать, мы страдаем «благородной» тоской. <>»

 

Почему западный человек в отличие от русского, не тоскует? Очень просто, он борется с тем, что ему не нравится, отстаивает свои права. Какой же вывод должны сделать русские? Последовать примеру европейцев и начать борьбу? Салтыков считает это невозможным:

 

«А где же взять сил для борьбы? Увы! геройство еще не выработалось, а на добровольные уступки жизнь отзывается с такою обидною скаредностью, что целые десятилетия кажутся как бы застывшими в преднамеренной неподвижности. Остается один выход: благородным образом тосковать. Несомненно, что ничего подобного не встретишь ни у подошвы Пилата, ни на берегах Сены, ни на берегах Шпрее …»[24]

 

Следует отметить, что эти строки написаны в разгар деятельности «Народной воли», чьи активисты осуществляли массовые террористические акции. Но Салтыков был противником террора, и его слова о том, что он не видит другого выхода кроме как тосковать или «годить» лишний раз подтверждает его отрицательное отношение к подобным методам политической борьбы. Если тосковать не хочется, можно еще последовать примеру персонажа другого произведения писателя «Современная идиллия», который занимался тем, что «годил», то есть тихо переживал непростое время.

Салтыков признает, что даже в Швейцарии он не смог избавиться от тоски: «Тоска, одна тоска – и ничего больше. Думал, что хоть швейцарские «превратные толкования» на время заслонят тоску – ничуть не бывало!» Надо сказать, что Михаил Евграфович несколько кривил душой, когда говорил, что в Швейцарии он не испытывал ничего, кроме тоски. Швейцарская природа оказывала успокаивающее воздействие на его душу. Вот строки, написанные в Интерлакене.

 

«В красоте природы есть нечто волшебно действующее, проливающее успокоение даже на самые застарелые увечья. Есть очертания, звуки, запахи до того ласкающие, что человек покоряется им совсем машинально, независимо от сознания. Он не анализирует ни ощущений своих, ни явлений, породивших эти ощущения, а просто живет как очарованный, чувствуя, как в его организм льется отрада. <…> Эти тающие при лунном свете очертания горных вершин с бегущими мимо них облаками, этот опьяняющий запах скошенном травы, несущийся с громадного луга перед Hoheweg[25], эти звуки йодля 20, разносимые странствующими музыкантами по отелям, — все это нежило, сладко волновало и покоряло»[26]

 

Возможно, именно после прогулки по этим аллеям Интерлакена, Салтыков написал, что в швейцарской природе «есть нечто волшебно действующее, проливающее успокоение даже на самые застарелые увечья».

Интерлакен. Вид на Юнгфрау
Гравюра XIX века из коллекции автора

 

Другое дело, что успокоение это не было долговременным, очарование проходило, он снова обращал свой взор к родине, и «застарелые увечья» вновь давали о себе знать. Он по-настоящему страдает оттого, что народ страны, которая вынесла «… и удельную поножовщину, и татарщину, и московские идеалы государственности, и петербургское просветительное озорство и закрепощение»[27] по-прежнему живет гораздо тяжелее, чем многие другие страны Европы.

Салтыков — истинный патриот, он любит свою родину. И не только он. Писатель утверждает, что «…никто так страстно не любит своей родины, как русский человек». Именно поэтому он нигде не забывает о России, везде у него «сердце болит», когда он думает о ее судьбе:

 

«И вдруг какая-то колючая жалость так и хлынет во все фибры существа. Именно бедные! Везде мальчик в штанах, а у нас без штанов; везде изобилие, а у нас – «не белы снеги»; везде резон, а у нас – фюить! Везде люди настоящие слова говорят, а мы и поднесь на езоповских притчах сидим; везде люди заправскою жизнью живут, а у нас приспособляются.  <…> Ах, бедные, бедные!»[28]

 

А вскоре ситуация в России еще более усугубилась. Когда Салтыков уезжал за границу, в стране был период некоторых либеральных послаблений, которые явились результатом деятельности графа М.Т. Лорис-Меликова[29] и проводимой им политики, издевательски названной его противниками «диктатурой сердца». Кстати, это именно он предупредил Салтыкова о том, что на Кропоткина готовится покушение промонархически настроенными террористами. Но в марте 1881 года произошло убийство Александра II народовольцами, и в стране воцарилась реакция. Будто предчувствуя приближение реакции и ужесточение цензуры, Салтыков поместил в книге «За рубежом» эпизод «Разговор свиньи с правдой», в котором «Торжествующая свинья» вот-вот «сожрет» обескровленную правду.

Отдельные очерки из книги «За рубежом» начали печатать «Отечественные записки» в 1880 году, и никаких проблем с цензурой, как опасался Салтыков, не возникло. Уже первая глава привлекла большое внимание и, как отмечали современники, имела «настоящий, в полном значении этого слова, un succès fou, по крайней мере, в петербургской журналистике и петербургских салонах»[30]. Газета «Сын отечества» писала, что в новом сочинении Салтыков продолжает свою «великую борьбу» за сохранение «живых сил» русского общества: «Читая его, как-то оживаешь, чувствуя, что не все еще заглохло, не все пришиблено, не все искалечено»[31]. Последние части произведения писались и печатались уже после трагических событий, связанных с убийством народовольцами в марте 1881 года Александра II, и последовавшим вслед за этим повсеместным ужесточением цензуры. Тем не менее в сентябре 1881 года книга «За рубежом» все-таки вышла отдельным изданием, но больше при жизни автора не издавалась.

Городок Унтерзен недалеко от Интерлакена. Отсюда открывается особенно красивый вид на Юнгфрау. Цветная гравюра XIX века

 

В наши дни о книге Салтыкова «За рубежом» вспоминают не часто. А ведь она вполне заслуживает того, чтобы перечитать ее и сегодня. По словам крупнейшего советского литературоведа С.А Макашина[32], «За рубежом» — одна из великих русских книг о Западе. И как он справедливо уточняет, «За рубежом» — книга не только о Западе, но о России и Западе и, по существу, о России больше, чем о Западе».[33] Изучение опыта прошлого, как известно, кроме пользы ничего принести не может. Книга важна для тех, кто, как и писатель, любит родину, а потому не закрывает глаза на ее проблемы.

Предвидим вопрос: а причем же здесь «швейцарская легенда»? Как мы уже отмечали, идея книги пришла писателю именно в Швейцарии. Почему? На наш взгляд, оказавшись в Интерлакене и наблюдая людей, счастливо живущих на лоне прекрасной альпийской природы, Салтыкову, как никогда ранее, стало обидно, что русский народ, прошедший столько испытаний, лишен возможности жить без опаски постоянно быть уличенным в каких-то очередных «превратных толкованиях». Подтверждение тому мы находим у самого Салтыкова в той же главе, посвященной Швейцарии.

«Оглянешься кругом – вся природа словно изнемогает под наплывом внутреннего ликования. Все блещет: и небо, и горы, и озёра. Даже гроза – и та летит навстречу, вся блистающая, вся пылающая целым пожаром сверканий. И что же! все это пропускаешь мимо глаз и ушей, ко всему прислушиваешься и присматриваешься вяло, почти безучастно… И почему?.. потому только, что впечатлительность уже заранее загажена предположением о каких-то «превратных толкованиях»…[34]

Отсюда и желание ярко и правдиво сказать во всеуслышание о том, что препятствую установлению нормальных порядков, позволяющих русскому человеку жить не хуже, а лучше, чем народ Швейцарии. Салтыков, безусловно, внес очередную лепту в «швейцарский миф»: русский человек не перестает думать о Родине даже в стране-сказке. Он показал, что никакие красоты, никакое личное благополучие не могут заставить истинного патриота забыть о ее проблемах. Именно альпийские красоты позволяют острее почувствовать несовершенство общества, в котором ты живешь, и попытаться сделать все от тебя зависящее, чтобы и на твоей родине люди жили столь же достойно.

 

 

 

 

 

[1] Цитата по: http://maxima-library.org/year/b/434447?format=read

[2] Маршрут Салтыкова 1880 г. таков (в скобках указываются даты по новому стилю): 28 июня (10 июля): отъезд из Петербурга в Эмс, через Вержболово и Берлин; начало (сере дина) июля — 30 июля (12 августа): Эмс; 30 июля (12 августа) — 3(15) августа: Баден-Баден; 3(15) августа — 17(29) августа: Тун и Интерлакен (Швейцария), затем снова Баден-Баден; 18(30) августа — 20 сентября (2 октября): Париж; 25 сентября (7 октября): возвращение в Петербург через Бельгию и Германию. — Макашин С.А. Комментарии: М.Е. Салтыков-Щедрин. За рубежом. II // М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 томах. М.: Художественная литература, 1972. Т. 14. С. 527

[3] Маршрут Салтыкова 1880 г. таков (в скобках указываются даты по новому стилю): 28 июня (10 июля): отъезд из Петербурга в Эмс, через Вержболово и Берлин; начало (сере дина) июля — 30 июля (12 августа): Эмс; 30 июля (12 августа) — 3(15) августа: Баден-Баден; 3(15) августа — 17(29) августа: Тун и Интерлакен (Швейцария), затем снова Баден-Баден; 18(30) августа — 20 сентября (2 октября): Париж; 25 сентября (7 октября): возвращение в Петербург через Бельгию и Германию. — Макашин С.А. Комментарии: М.Е. Салтыков-Щедрин. За рубежом. II // М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 томах. М.: Художественная литература, 1972. Т. 14. С. 527

[4] Макашин С.А. Комментарии: М.Е. Салтыков-Щедрин. За рубежом. II // М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 томах. М.: Художественная литература, 1972. Т. 14. С. 529

Цитата по: https://rvb.ru/saltykov-shchedrin/02comm/0408.htm

[5] Рейфман П.С. «Из истории русской, советской и постсоветской цензуры». Глава пятая.

Цитата по: http://reifman.ru/russ-tsenzura/glava-5/

И здесь: https://history.wikireading.ru/319390

[6] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С.7

Цитата по: https://rvb.ru/saltykov-shchedrin/01text/vol_14/01text/0408.htm

[7] Небольшое пояснение. Под акушерками, которых упоминает Салтыков, подразумеваются русские девушки, уехавшие в Швейцарию учиться в здешних университетах. Большая часть из них поступала на медицинский факультет, и очень многие, проникались радикальными идеями и становились членами различных политических кружков и групп, существовавших во второй половине XIX века как в Женеве, так и в Цюрихе.

[8] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С.75-76

 

[9] Умирающий лев — всемирно известная скульптурная композиция, созданная по эскизу Бертеля Торвальдсена в швейцарском городе Люцерн. Посвящена доблести швейцарских гвардейцев, павших при сопротивлении штурму дворца Тюильри в день восстания 10 августа 1792 года

[10] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С. 42

Цитата по: https://rvb.ru/saltykov-shchedrin/01text/vol_14/01text/0409.htm

[11] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С.84

[12] В 1841 году в первом номере журнала «Москвитянин» была напечатана статья С. П. Шевырёва «Взгляд русского на образование Европы». В ней, в частности, было сказано: «В наших искренних дружеских тесных отношениях с Западом мы не примечаем, что имеем дело как будто с человеком, носящим в себе злой, заразительный недуг, окружённым атмосферою опасного дыхания. Мы целуемся с ним, обнимаемся, делим трапезу мысли, пьём чашу чувства… и не замечаем скрытого яда в беспечном общении нашем, не чуем в потехе пира будущего трупа, которым он уже пахнет». Эту мысль Шевырёв повторил в нескольких других статьях. Один из корреспондентов М. П. Погодина, редактора «Москвитянина», в 1844 году писал ему: «Сделай милость, уйми ты Шевырёва, он помешан на гниющем Западе».

[13] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С.76

Цитата по: https://rvb.ru/saltykov-shchedrin/01text/vol_14/01text/0410.htm

[14] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С.43

Цитата по: https://rvb.ru/saltykov-shchedrin/01text/vol_14/01text/0409.htm

[15] Там же. С. 42

[16] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С. 42

Цитата по: https://rvb.ru/saltykov-shchedrin/01text/vol_14/01text/0409.htm

[17] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С.76

Цитата по https://rvb.ru/saltykov-shchedrin/01text/vol_14/01text/0410.htm

[18] [18]Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С. 164

Цитата по: https://rvb.ru/saltykov-shchedrin/01text/vol_14/01text/0412.htm

[19]Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С.77

[20] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С.77

[21] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14.  С. 78

[22] Кунавино – предместье в Нижнем Новгороде, примыкавшее к ярмарочным постройкам; «славилось» как место всероссийского купеческого разгула.

[23] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С.81

[24] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С.81

[25] Hoheweg – главная улица в Интерлакене.

[26] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С. 102

[27] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С.165

Цитата по: https://rvb.ru/saltykov-shchedrin/01text/vol_14/01text/0412.htm

[28]Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14.  С. 165

Цитата по: https://rvb.ru/saltykov-shchedrin/01text/vol_14/01text/0412.htm

[29] Граф[4] (с 1878) Михаи́л Тариэ́лович[5] Лори́с-Ме́ликов[6] (арм. Միքայել Տարիելի Լոռիս-Մելիքով, Միքայել Լոռու Մելիքյան; 19 [31] октября 1824, Тифлис — 24 декабря 1888, Ницца[7]) — российский военачальник и государственный деятель; генерал от кавалерии (17 апреля 1875), генерал-адъютант армянского происхождения. Член Государственного совета (11 февраля 1880 года). Почётный член Императорской Академии наук (29.12.1880). В последние месяцы царствования императора Александра II занимал пост министра внутренних дел с расширенными полномочиями, проводил либеральную внутриполитическую линию, планировал создание представительного органа с законосовещательными полномочиями (см. «Конституция Лорис-Меликова»).

[30] «Новороссийский телеграф», Одесса, 1880, 14 октября, № 1710;

Цитата по: Макашин С.А. Комментарии: М.Е. Салтыков-Щедрин. За рубежом. II // М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 томах. М.: Художественная литература, 1972. Т. 14. С. 557

[31] Там же.

[32] Сергей Александрович Мака́шин (1906—1989) — советский литературовед. Заслуженный деятель науки РСФСР (1981). Член редколлегии и один из руководителей издания Литературное наследство, редактировал его тома («М. Е. Салтыков-Щедрин», «Н. А. Некрасов», «В. Г. Белинский», «Ф. И. Тютчев», «Герцен и Огарёв», «Василий Слепцов», «Лев Толстой», «Иван Бунин», «Русская культура и Франция», «Новые материалы из архива П. В. Киреевского»).

[33] Макашин С.А. Комментарии: М.Е. Салтыков-Щедрин. За рубежом. II // М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 томах. М.: Художественная литература, 1972. Т. 14. С. 528—529

Цитата по: Цитата по: https://rvb.ru/saltykov-shchedrin/02comm/0408.htm

[34] Салтыков-Щедрин М. Е. Полное собрание сочинений. Москва: Художественная литература, 1972. Том 14. С. 84