Руссо, или Как был заложен первый камень в фундамент мифа.

 

Как часто люди, приезжающие в Швейцарию, рано или поздно восклицают: «Это же рай на земле!» Да, Швейцария, безусловно, красивая страна. Но так ли мало других, где такие же чистые озера и высокие горы, изумрудные поляны и шумные водопады? На ум сразу же приходят Франция и Италия, Австрия и Германия. Там всего этого также в избытке. И тем не менее уже не одно столетие именно Швейцария упорно занимает первое место в списке «райских мест». Попробуем разобраться, почему так получилось.

 

Морис Кантен де Латур. Портрет Жан-Жака Руссо. Пастель, около 1753

 

        Можно ли точно сказать, кто и когда положил начало мифу о швейцарском рае? Возможно, вы удивитесь, но это не так сложно сделать, причем с точностью до одного года. В 1761 году во Франции выходит в свет роман Жан-Жака Руссо «Юлия, или Новая Элоиза», произведший эффект разорвавшейся бомбы. Представьте себе парижский светский салон середины 18 века, завсегдатаи которого и стали первыми читателями. Образ жизни, одежда, еда, напитки, светские беседы и манеры, обстановка домов, обустройство парков – все строго регламентировано, загнанно в искусственные рамки того, что прилично и неприлично, принято и не принято. И вдруг – рассказ о совершенно иной жизни, жизни в гармонии с природой и со своей душой, где уважают не за толстый кошелек, а за доброе сердце, принимают решения по велению совести, а не света. Жан-Жак Руссо написал роман, в котором развращенности и бездушию, царящим в светских салонах, противопоставлена столь милая его сердцу естественная добродетель, которая расцветает лишь на лоне природы, среди патриархальных отношений.

        Ни одно произведение французской литературы не имело такого успеха, какой имел роман «Новая Элоиза». Лишь за первые 40 лет с момента издания этот роман выдержал 70 изданий. Роман Руссо положил начало новой волне сентиментального романа, прославляющего идиллию жизни на фоне природы.  Кто же он, этот «естественный человек», без которого невозможно идиллия Руссо? Это не кто иной как швейцарский крестьянин, образ которого, конечно, идеализирован.

        «В простоте жизни пастухов и земледельцев, — читаем мы в романе «Юлия или Новая Элоиза», — есть что-то трогательное. Стоит поглядеть на луга, усеянные поселянами, которые ворошат сено, оглашая воздух песнями, посмотреть на стада, пасущиеся вдалеке, и невольно почувствуешь умиление, — а почему, и сам не знаешь. Так иногда голос природы смягчает наши черствые сердца и хотя порождает в душе нашей лишь бесплодное сожаление, зов природы так сладок, что невозможно слушать его без наслаждения.

        <> Простота, равенство, царящие здесь, радуют мою душу, трогают и вызывают во мне уважение. Целые дни я провожу меж живым олицетворением разума и воплощенной добродетелью»[1].

Вот такая картина жизни идеального общества на берегах Женевского озера представлялась каждому, прочитавшему роман Жан-Жака Руссо.
Лори, Габриель Людвиг и Зехендер, Карл Людвиг. Гравюра, раскрашенная акварелью. 1794. Художественный музей Берна

 

        И какой же уголок выбрал писатель, чтобы создать свою утопию? Где он поселил своего романтического героя, призванного испытать почти идеальную любовь.

        Швейцарию, берег Женевского озера, а еще точнее – деревушку Кларан, где все, кажется, пребывает в извечном блаженстве..Его жители не совершенны, нет, но они верят в добро, в торжество справедливости, в порядочность, они сохранили чистоту нравственного чувства. Вот лишь несколько цитат из романа «Юлия, или Новая Элоиза», указывающих на то, что так дорого сердцу Жан-Жака Руссо в Кларане, а значит и в Швейцарии.

        «… в Кларане весь уклад дома и налаженная простая жизнь его обитателей полны очарования и вливают в душу наблюдателя тайный и все возрастающий восторг. <> Здесь друг другу не завидуют; каждый полагает, что он может увеличить свой достаток, лишь увеличивая благосостояние дома. Сами господа не отделяют своего благополучия от благополучия окружающих. Здесь ничего нельзя ни добавить, ни убавить, — ведь в доме видишь только полезные вещи, и все они на своем месте; не хочется внести сюда что-либо иное, чего здесь нет, а про то, что видишь здесь, не скажешь: почему сего не завели побольше? Прибавьте-ка сюда позументы, картины, блеск, позолоту — и вы все обедните. <> Вот, по-моему, истинное великолепие.

         <> Ежели меня попросили бы определить, как в этом доме (семье, где живет главная героиня –Юлия – Н.Б) достигают счастья, мне кажется, самым правильным было бы дать такой ответ: «Здесь умеют жить», употребив это выражение не в том смысле, какое придают ему во Франции, где оно означает: прожигать жизнь, подчиняясь всем прихотям моды, — а подразумевая иное: жить подлинно человеческой жизнью, для коей мы и рождены»[2].

        Человек, прочитавший в романе «Юлия, или Новая Элоиза» такое описание жизни в Швейцарии, сначала испытывал недоумение: неужели это возможно? А потом у него просыпалось желание увидеть те места, ту страну, в которой живут такие странные люди.

        Так и сделал, например, Николай Михайлович Карамзин, отправившись в 1789 году в Швейцарию. В его планах было посещение и других стран Европы, но в Швейцарии он пробыл дольше всего. Самые поэтические страницы «Писем русского путешественника», написанных им после окончания поездки, посвящены описанию мест, где протекала жизнь персонажей романа Жан-Жака Руссо. Взяв томик «Новой Элоизы» молодой человек объехал Веве, Кларан и Шильонский замок и оставил подробные записи о своих впечатлениях от этих мест, ставшими культовыми для просвещенных европейцев:

        «В пять часов поутру вышел я из Лозанны с весельем в сердце — и с Руссовою «Элоизою» в руках. Вы, конечно, угадаете цель сего путешествия. Так, друзья мои! Я хотел видеть собственными глазами те прекрасные места, в которых бессмертный Руссо поселил своих романических любовников.»[3]

        И чуть ниже: «Вы можете иметь понятие о чувствах, произведенных во мне сими предметами, зная, как я люблю Руссо и с каким удовольствием читал с вами его «Элоизу»! Хотя в сем романе много неестественного, много увеличенного — одним словом, много романического, — однако ж на французском языке никто не описывал любви такими яркими, живыми красками, какими она в «Элоизе» описана — в «Элоизе», без которой не существовал бы и немецкий «Вертер». — Надобно, чтобы красота здешних мест сделала глубокое впечатление в Руссовой душе: все описания его так живы и притом так верны! ».[4]

 

Шарль Эдуар Ле Пренс. Прогулка Юлии и СенПре по озеру. 1824. Монморенси. Музей Жан Жака Руссо

 

        Не всем, подобно Карамзину, удалось побывать в местах, связанных с жизнью героев романа Руссо, но книгой «Юлией, или Новой Элоизой» зачитывались в светских салонах Москвы и Санкт-Петербурга, а также в помещичьих усадьбах по всей России. Известно, что большими поклонницами романа были сестра Пушкина Ольга, а также сводная сестра Жуковского Е.А. Протасова. Последняя знала роман чуть ли не наизусть. Цитировать роман было очень модно. Интересно и другое. Этот роман становится и своеобразным учебником любви. Герой популярного в то время писателя Б. Т. Нарежного «Аристон» внимательно изучает роман, поскольку именно он позволит ему понять, как вести себя с женщинами. Аристон «сидел с новою Елоизою в руках и углублен был в разбирательство всех достоинств Руссовой любимицы»[5].

        В середине девятнадцатого века сентиментализм вышел из моды и романы в духе «Юлии или Новой Элоизы» многим стали казаться устаревшими. Многим, но не всем. Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой, например, сказал: «Руссо не стареет», а о самом романе отозвался так: «Эта прекрасная книга заставляет думать».

        Лев Толстой, приехав в 1857 году в Швейцарию, поселился в Кларане — «в том самом местечке, где жила Юлия Руссо». Он пишет об этом своей тетушке Татьяне Александровне Ергольской[6] и признается, что в восторге от этих мест: «Я только что получил ваше письмо, дорогая тетушка, которое застало меня, как вы это должны знать из моего последнего письма, в окрестностях Женевы, в Кларане, в том самом местечке, где жила Юлия Руссо… Не буду пытаться описывать вам всю красоту этого края, особенно теперь, когда все в зелени и цветах. Я вам скажу только, что буквально невозможно оторваться от этого озера, от этих берегов, и что я провожу большую часть моего времени в созерцании и восхищении, гуляя или просто стоя у окна моей комнаты»[7]

        Объективности ради надо признать, что в те времена, когда Руссо написал свою книгу и тем самым заложил первый камень в фундамент «швейцарской легенды», не все были очарованы этой страной и тем, как там живут люди. И речь пойдет не о каком-то безымянном обывателе, а о самом Георге Вильгельме Фридрихе Гегеле. Его мнение тем более интересно, что он не просто посетил Швейцарию, а провел здесь несколько лет. После окончания в 1793 году Тюбингенского теологического института (богословской семинарии) при Тюбингенском университете, Гегель едет в Швейцарию, где работает домашним учителем в швейцарской семье в Берне.

 

Георг Вильгельм Фридрих Гегель. Гравюра

 

        Гегель часто гулял в горах, в окрестностях Берна, а в 1796 году с группой таких же молодых людей совершил большое путешествие в Бернские Альпы. Путешественники увидели Гриндельвальдский ледник, далее их путь лежал на Сен-Готард, они прошли через Чертов мост, спустились к Фирвальдштетскому озеру в Люцерне, а оттуда уже отправились домой, в Берн. И что же? Каковы впечатления Гегеля? Красота пейзажа оставляет его абсолютно равнодушным. «Среди этих бесформенных масс нельзя найти чего-либо такого, что порадовало бы глаз и дало бы занятие игре воображения. Размышляя о возрасте этих гор и о тех особенностях возвышенного, которые им приписывают, разум не обнаруживает ничего, что бы ему импонировало, порождало бы удивление и восторг. Вид этих вечно мертвых масс вызвал у меня только однообразное и бесконечно скудное представление: так всегда»,[8] — записывает он в дневнике. Обратим внимание на слово «разум», встречающееся в этом отрывке. Гегелю всего 26 лет, но он уже мыслит лишь философскими категориями, категориями разума. Его влечет движение, развитие, его интересуют политические и философские дискуссии и не привлекают красоты мертвой природы.

        Даже грандиозный Гриндельвальдский ледник не произвел на него впечатления. «Я не нашел никакого повода испытывать удовлетворение, кроме одного: я находился так близко от ледника, что мог дотронуться до льда и внимательно рассмотреть его», — так он прокомментировал совершенно невероятное зрелище, открывающееся глазам путешественников. Надо помнить и о том, что в то время подняться на такую высоту, дойти до ледника было делом чрезвычайной сложности. Лишь единицам удавалось совершить подобное. Да и ледники были не те, что сейчас – грандиозные! Но нашему молодому человеку это неинтересно, дикая природа ему безразлична.

 

Гриндельвальдский ледник, который не произвел на Гегеля никакого впечатления.

 

        Лишь два раза за время путешествия он испытал некоторый прилив энтузиазма и оба – при виде двух мощных водопадов: Райхенбахского, находящегося около Майрингена, и водопада Стауббах около Лаутербруннена. Водопад – для Гегеля подтверждение вечного движения, вечных изменений, вечной борьбы; этим законам подчинена не только жизнь природы, но и жизнь человека.

        Путешествие по Бернским Альпам, дает Гегелю уникальный повод для анализа взаимоотношений человека и окружающего мира. И выводы отнюдь не совпадают с выводами Руссо. Как мы помним, для Руссо человек должен жить именно на природе, и она служит ему, создает условия для гармоничного и счастливого существования. Гегель же видит лишь противостояние между человеком и природой. Суровый горный пейзаж, мощные потоки воды, низвергающиеся с вершин и сокрушающие все на своем пути, служат подтверждением его мысли о том, что окружающий человека мир извечно враждебен ему. Ему кажутся нелепыми те, кто утверждают, что природа служит людям. В доказательство своей правоты он приводит жителей высокогорных районов Швейцарии, вынужденных буквально по сантиметру отвоевывать у природы жизненное пространство.

 

    

Бернские Альпы. В 1796 году Гегель с группой таких же молодых людей совершил большое путешествие в Бернские Альпы.

 

        Добавим, Гегель всю жизнь предпочитал полную движения жизнь города, а за городом предпочитал наблюдать следы деятельности человека: поля, засеянные злаками, пастбища, на которых пасется скот, сады с плодовыми деревьями. А природа в любой момент может разрушить все созданное с таким трудом: достаточно сойти снежной лавине, случиться оползню или наводнению – и вот уже не осталось следов человеческого труда, хорошо, если ему самому удалось выжить. Вывод Гегеля: жалок человек, который считает, что природа может ему служить и тем более, делать его счастливее. А значит, добавим мы, нет смысла стремиться жить на природе, это вовсе не является залогом счастливой жизни. Как мы видим, выводы прямо противоположные выводам Руссо.

        Итак, Гегелю Швейцария не пришлась по сердцу и он этого не скрывал. Более того, к глубочайшему его удовлетворению с помощью друзей ему удалось уже на следующий год выбраться из этой страны. Но о взглядах Гегеля тогда мало кто подозревал, да и о нем самом знало не так много людей. А вот о Руссо слышали, наверное, все мало-мальски образованные люди, его произведениями восхищались, его описаниям швейцарских красот верили, его мнение имело большой вес.

        Вот еще один небольшой, но весомый пример. В 1816 году, оказавшись в Швейцарии, великий английский поэт Джордж Гордон Байрон отправится именно на Женевское озеро для того, чтобы посетить места, описанные именно Руссо, которого он величает не иначе как гений:

 

Недаром здесь Руссо капризный гений
Остановил мечты своей полет
И приютил для чистых наслаждений
Две избранных души. У этих вод
Психеи пояс распустил Эрот,
Благословив для счастья эти склоны.
Там тишина и нега. Там цветет
Гармония. Над ложем светлой Роны
Там Альп возносятся блистательные троны[9]

 

        Итак, именно Руссо заложил первый чрезвычайно весомый камень в фундамент мифа о Швейцарии как стране «тишины и неги», где все создано для счастья. Ну как можно устоять от соблазна хотя бы краем глаза взглянуть на такую страну? Неудивительно, что все новые и новые путешественники отправлялись открывать для себя Швейцарию.

        Но почему мы до сих пор, вслед за Байроном, называем Руссо гением? Только ли потому, что восхищаемся его миром, созданным для «чистых наслаждений»? Или потому, что соглашаемся с его установкой на необходимость жизни в гармонии с природой? Полагаю, что дело не только в этом. Думаю, для нас сегодня очевидно, что Руссо еще и гений предвидения. Уже в восемнадцатом веке он понял, что Европа пошла по пути, ведущему в противоположную сторону от тех мест, где «цветет Гармония». И в этом трагедия Руссо. Он понимал тщетность своих усилий остановить этот процесс. На смену ему шли такие люди, как Гегель. Для них божеством, которому они поклонялись, был прогресс, движение, а не «тишина и нега». И для них Швейцария, с ее патриархальным бытом, была отнюдь не образцом для подражания, а чем-то вроде курьеза. На эту страну, возможно, стоит взглянуть, но лишь потому, что век ее недолог, она обречена на исчезновение. Если не сама страна, то тип отношений, в ней царящий.

        Гегель ошибся, Швейцария сумела довольно долго сохранять образ своеобразного «заповедника» не только природы, но и патриархального быта и отношений. Как мне кажется, это стало возможным и, в какой-то степени, благодаря Руссо. Произошел своеобразный процесс взаимовыгодного обмена. Швейцария вдохновила Руссо на создание идеального места, где могли поселиться его герои. «Естественный человек» Руссо – это идеализированный швейцарский крестьянин.  В свою очередь, произведение Руссо – дало Швейцарии понимание тех ценностей, которые стоит сохранять и охранять для того, чтобы и далее люди могли чувствовать себя здесь счастливее, чем в других странах цивилизованного мира. В этом смысле швейцарцы обязаны Руссо, оказавшему влияние на отношение швейцарцев к природе и заставивших их сделать все, чтобы миф стал реальностью.

        Не случайно в Швейцарии и сегодня помнят и чтят Руссо. Особенно это очевидно в городе, где родился великий писатель и философ. В Женеве — Руссо ваш постоянный спутник. Здесь есть и улица Руссо, и колледж, носящий его имя, и целый остров в самом центре города назван его именем. Это крохотный островок Руссо (île Rousseau). Он находится в том месте, где Рона, вновь формируясь, вытекает из Женевского озера.

 

Остров Руссо. Старая фотография из коллекции автора

 

        Когда-то этот остров имел другое название — Лодочный (Île aux barques). В конце XVI века здесь был построен бастион. Вскоре тут же расположились судостроительные верфи Женевы, что и дало острову соответствующее название[10]. В 1834 году острову было дано имя Жан-Жака Руссо. Тогда же построили небольшой пешеходный мост, связавший остров с мостом «Берг» (pont des Bergues), и посадили плакучие ивы. В 1835 году знаменитый французский скульптор, художник и график Жан-Жак Прадье вылил из бронзы памятник великому философу[11]. И с тех пор, вот уже скоро как двести лет, на этот остров к самому известному гражданину Женевы приходят поразмышлять о том, как же все-таки построить на планете «государство разума», о котором столько размышлял великий мечтатель.

 

 

 

[1] Жан-Жак Руссо. «Юлия, или Новая Элоиза»

 https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%A0/russo-zhan-zhak/yuliya-ili-novaya-eloiza

[2] Жан-Жак Руссо. «Юлия, или Новая Элоиза»

https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%A0/russo-zhan-zhak/yuliya-ili-novaya-eloiza

[3] Карамзин Н. М. Письма русского путешественника // Карамзин Н. М. Избр. соч. в 2 т. Т. 1. М.; Л.: Худ. лит., 1984. С. 226

[4]  Там же. С. 227

[5] Б.Т. Нарежный «Аристон, или Перевоспитание», Санкт-Петербург, 1822 год. С.125;

Цит. по: Л.И. Сазонова. «Память культуры. Наследие Средневековья и барокко в русской литературе Нового времени». М. 2012. С. 239

[6] Ергольская Татьяна Александровна (1792–1874) — тётка Л. Н. Толстого, троюродная сестра отца Л. Н. Толстого Николая Ильича Толстого. Воспитывалась в доме бабки Л. Н. Толстого со стороны отца – Пелагеи Николаевны Толстой. После смерти матери Л. Н. Толстого Марии Николаевны посвятила себя воспитанию её детей. Толстой считал Т. А. Ергольскую самым близким для себя человеком после отца и матери, не раз подчеркивал, что она имела на него самое большое влияние.

[7] Бирюков П. И. Биография Л.Н. Толстого. Т.1. Часть 2.

Цитата по: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/bio/biryukov/biografiya-biryukov-1-11.htm

[8] Арсений Гулыга. Гегель. Москва. Жизнь замечательных людей. Молодая Гвардия. 2008 г. Стр.23

[9] Байрон Дж. Г. «Паломничество Чайльд-Гарольда. Песнь третья. Строфа 104

[10] Подробнее см. Беглова Н.С. «Россия и Женева. Сплетение судеб» (глава «Сюрпризы Женевского озера»). Москва, Аспект Пресс. 2019 год

[11] http://v-geneve.ru/dostoprimechatelnosti-zhenevy/24-ostrov-russo-v-zheneve.html