Reposoir

Лето 2003 года оказалось необычным и для Женевы, и для меня.

В июне после окончания занятий в университете я устроилась официанткой в небольшой ресторанчик. Мне повезло. Студентам в Женеве не так легко найти работу на время каникул. Кто-то просто хочет подзаработать на карманные расходы, а кому-то без этого просто не продержаться долгие месяцы учебы. Я решила накопить денег для того, чтобы в октябре, до начала учебы, попутешествовать с подругой по Латинской Америке, о чем давно мечтала. Родители, жившие в Москве, как могли, помогали мне. Но хотя и отец, и мать неплохо зарабатывали, они отнюдь не были из разряда “новых русских”.

Перспектива протрубить три месяца официанткой вместо того, чтобы проваляться с книжками на подмосковной даче, меня не слишком-то радовала. Но Латинская Америка влекла меня, как подвешенная морковка ослика. Кстати, если взглянуть на географический атлас, то, по-моему, по форме южноамериканский континент действительно напоминает морковку. И еще я утешала себя тем, что работа в ресторане принесет новые впечатления и ощущения, которые я тогда старательно копила, лелея надежду заделаться когда-нибудь писательницей.

На мой взгляд, невзрачное сооружение, гордо именовавшееся рестораном, было больше похоже на примитивный закусочный павильон, попавший сюда прямо из советской действительности. Правильнее его было бы назвать на русский манер «забегаловкой». От московской забегаловки ресторан отличался разве лишь тем, что около павильона на асфальтовом пятачке поставили с десяток столиков и раскрыли над ними разноцветные зонтики. Такие закусочные, в последние годы советской власти даже и с зонтиками, можно было отыскать в Парке культуры и отдыха имени Горького, рядом с которым я когда-то жила. У меня всегда вызывало удивление, почему он так называется — Парк культуры. Что это значит? В этом парке нужно вести себя культурно? А в других местах как?

А еще женевская забегаловка отличалась от московских, да и от многих аналогичных женевских, тем, что располагалась на берегу озера. Она находилась совсем недалеко от многочисленных международных организаций, предпочитавших бороться с мировыми проблемами, находясь в комфортной Женеве, а не где-нибудь в Уганде. Вот как раз их сотрудники и устремлялись к нам пообедать или поужинать, утомившись от непрестанной борьбы — кто за права человека, кто за мир во всем мире, а кто и просто от безделья.

Обычно в такие заведения, как наше, публика идет из-за желания перекусить на открытом воздухе, а тем более, у воды. Важно вырваться из душного помещения поближе к природе. Но у нас и кормили неплохо. Особенно хороши были приготовленные на особый манер кальмары. Готовил их повар Бронко.

Бронко, уже не первый год приезжавший на лето в Женеву из Хорватии подработать, привечал живших в этом городе соотечественников, многие из которых находились здесь на птичьих правах. Они стекались к ресторанчику, когда Бронко заканчивал работу. И далеко за полночь, когда уходили последние посетители, засиживались на террасе опустевшего ресторана, подъедая недоеденные припасы и ведя, совсем на русский манер, бесконечные разговоры «за жизнь». Некоторые из них потом даже пристраивались на ночь на скамьях в закрытой с трех сторон галерее, находившейся под рестораном и служившей подсобным помещением порта, который примыкал прямо к нему. Шутя, Бронко называл эту галерею кемпингом. Редкие обладатели собственного транспорта спали в своих машинах, пристроенных на пустевшей к ночи стоянке у ресторана. Один хорват, под стать его совершенно русскому имени Иван, оказался обладателем весьма побитых, допотопно смотревшихся в Женеве, «Жигулей». Но он очень гордился ими и однажды объяснил мне, как они к нему попали.

— Представляешь, купил-то я их у одного русского, бизнесмена, что ли. Ваши тогда многие, после того, как началась драчка между Сербией и Хорватией, от греха подальше из Загреба уезжали, — рассказал Иван.

— Да, а почему? — я никогда не интересовалась политикой.

— Ну, ты даешь, темнота. Вы же своих братьев сербов против нас поддержали. У нас и до этого русских не очень жаловали, а тут, сама понимаешь, всякое могло быть… А машину как с собой потащишь? Вот я и купил ее почти задаром, благо жил с этим русским по соседству.

В последние дни те, кто припозднился, предпочитали, спасаясь от жары, спать на открытом воздухе в спальных мешках, а то и, уподобившись женевским бомжам, просто на какой-нибудь подстилке прямо на траве, выгоревшей до белизны еще в июле.

Необычно жарким был уже май. А в июне ртутный столбик термометра все упорнее и упорнее подбирался к отметке тридцать. Сначала всех это радовало. Заключались пари: сколько продлится “canicule”, как здесь называют сильную летнюю жару. Три недели? Некоторые предсказывали месяц. Но заканчивался июнь, а жара все не спадала. Женевцы, не приспособленные в такой жаре ни жить, ни работать, начали все чаще включать вечерние новости в надежде услышать, что ожидаются дожди, которые принесут хоть какое-то облегчение. Но мощный антициклон, стоявший на страже “canicule”, никуда не желал уходить. Его можно понять, всем хочется подольше побыть в Швейцарии.

Хорошо было тем, кто мог уехать из города, все больше и больше накалявшегося, в горы. Но период традиционных отпусков еще не начался, поэтому по вечерам женевцы вдвойне усталые – от работы и от жары –штурмом брали все общепитовские заведения, в которых был хотя бы намек на садик, террасу или, на крайний случай, имелась пара деревьев, под тенью которых стояли столики. Что уж говорить про те, которые, находились на берегу хоть какой-нибудь водной поверхности, с которой по вечерам чуть-чуть веяло прохладой.

Наш ресторан просто ломился от посетителей. К ночи я так выматывалась, что хотелось тут же рухнуть где-нибудь и заснуть, а не тащиться через весь город в свою комнатушку. К тому же, моя конура, гордо именовавшаяся на французский манер «студия» находилась под самой крышей. За день она так накалялась, что когда я ночью заходила в нее, чувствовала себя, будто по ошибке попала в больших размеров духовку, разогретую для приготовления жаркого. Чтобы избежать печальной участи однажды утром проснуться в полурасплавленном состоянии, я позвонила подруге и попросила ее одолжить раскладушку. Когда я объяснила, зачем она мне понадобилась, последовала реакция, которую я, честно говоря, ожидала.

— Ты что, с ума сошла? Собираешься там ночевать среди бомжей?

— Ты знаешь, мне больше нравится, как их здесь называют по-французски – “sans domicile fixe”.[2] Это звучит как-то элегантнее.

— Как ни называй, а суть от этого не меняется.

— Да успокойся, нет там никаких бомжей.

— Как нет, я на днях была с ребятами вечером на пляже, мы там барбекю устраивали, так полно там этих твоих “sans domicile fixe”.

— Да знаю я, где вы тусуетесь, “на камушках”. Это другой пляж. И кстати, там тоже вовсе не бомжи обретаются, а цыгане. Они из Румынии понаехали. А у нас место очень даже приличное. Хозяин ресторана за этим следит. Если и ночует кто, то это знакомые повара нашего ресторана – бывшие югославы – в основном хорваты, но попадаются и сербы, народ исключительно приличный.

— Смотри, выйдут тебе боком эти ночевки, не говори потом, что не предупреждала.

Подруга еще немного поворчала, но раскладушку дала. И вот, прихватив с собой легкое покрывало, я стала оставаться на ночь на пляже около ресторана. По крайней мере, у меня теперь было шесть часов полноценного сна. А потом и вовсе повезло: один из постоянных клиентов ресторанчика, узнав о моих проблемах, предложил ночевать на его яхте. Правда, яхта оказалось чем-то вроде катера с небольшой крытой кабинкой, в которой помещались маленькая тахта и столик. Но зато этот катер стоял в той самой маленькой бухточке, находившейся в двадцати метрах от ресторана.

Подруга как в воду глядела. Мои ночевки на берегу озера действительно вышли мне боком. Но совсем не тем, каким можно было ожидать. Я влюбилась в молодого хорвата, также подрабатывавшего в нашем ресторане мытьем посуды на кухне. Хорвата звали Драженом, не так давно он приехал в Женеву с острова, с труднопроизносимым названием – Крка — погостить к родственникам, потом почему-то рассорился с ними и вот теперь подвизался на кухне, а спать пристроился в галерее. Влюбилась я, конечно, не сразу, но в первый же день обратила на него внимание. Это было естественно, так как в ресторане мы с ним оказались единственной работающей молодежью, все остальные были гораздо старше. К тому же он отличался очень необычной для Женевы внешностью — артистически-аристократической — как пошутила позднее моя подруга, встретив его, Я же, увидев его, сразу подумала: «Если этого парня причесать и одеть в соответствующий костюм, то он – вылитый испанский гранд с портрета Ван Дейка».

Дражен сначала вел себя в моем присутствии настороженно и даже несколько враждебно. А если изредка и обращался ко мне, то не иначе, как: «эй, ты, homo sapiens sovietikus» хотя прекрасно знал, как меня зовут. К тому же, исходя из моего возраста, нетрудно было предположить, что для меня советская эпоха — понятие довольно абстрактное. Возможно, еще более абстрактное, чем для него, поскольку он был несколько старше. Позже я поняла, что он был из разряда тех выходцев из стран, раньше принадлежавших к социалистическому лагерю, кто чувство нелюбви к советским автоматически перенес на русских. Такие люди мне встречались и до, и после знакомства с Драженом, но не так часто.

Перелом в наших отношениях произошел после довольно неприятного инцидента. Однажды, когда Дражен вышел из кухни покурить под большой агавой, которая стояла в кадке на пляже, к ресторану подъехала полицейская машина. Обычно в таких случаях все те, кто работал, как и он, не имея на это официального разрешения, прятались внизу в галерее. Но Дражен, о чем-то задумавшись, не заметил подошедшего полицейского. Я, увидев это с веранды ресторана, поспешила вниз. Когда я подошла, выяснение отношений было уже в разгаре. Если это можно считать выяснением. Дражен изъяснялся неплохо только по-немецки и по-английски, а полицейский оказался из Suisses romands, т.е. из швейцарцев романского происхождения, говоривших в основном по-французски. Так что это был скорее диалог двух глухих. При этом Дражен вместо того, чтобы всячески демонстрировать свою лояльность, наоборот, вел себя если не агрессивно, тo, во всяком случае, дерзко. Подходя, я услышала, как полицейский несколько раз повторил слово “papiers”, что означает “документы”, а, увидев меня, ткнул в сторону Дражена пальцем и не столько спросил, сколько заявил: “bohémien”. Я поняла, что он принял Дражена за цыгана. И неудивительно. У Дражена, как я уже говорила, была весьма экзотическая внешность, как раз и пленившая меня: высокий, худощавый, черноглазый, с длинными, слегка вьющимися темными волосами, которые он, когда работал, стягивал резинкой на затылке. В довершение картины наряд на нем был соответствующий: какая-то полувыцветшая заляпанная майка и потерявшие форму и цвет шорты. А в каком еще виде он мог быть, моя в раскаленной кухне целый день посуду? Так что за цыгана его действительно можно было принять. А наш хозяин специально просил местную полицию ограждать пляж от этих вечных туристов. Как говорил всезнающий Бронко, это стоило ему каждый месяц зарплаты официантки. Не знаю, как-то не верится, что и в Женеве берут взятки, но полиция наведывалась к нам на пляж подозрительно часто.

В общем, если бы не мое вмешательство, то загремел бы Дражен в полицейский участок. Но я, изобразив на лице самое почтительное из всех доступных мне выражений, на хорошем французском вежливо и подробно рассказала стражу порядка, как я, бедная студентка, подрабатывая здесь, – вот, пожалуйста, документы мои, все в порядке – так устаю, что попросила своего petit ami[3] помочь мне мыть посуду, а то ведь никаких сил больше нет. Полицейский, молодой и в общем-то симпатичный парень, выслушал меня с сочувствием. Поинтересовавшись для видимости, где же документы моего petit ami, он вполне удовлетворился очевидным объяснением, что они дома. А поскольку я тут же назвала еще и свой адрес, то он, для проформы записав его, вежливо попрощался и пошел в ресторан — выпить наконец чего-нибудь прохладительного.

Я ожидала, что Дражен просто поблагодарит, но вместо этого он внимательнее, чем обычно, посмотрел на меня, я бы даже сказала оценивающим взглядом, а потом вдруг выдал:

— Ну что же, раз тебе этого хочется, придется стать твоим petit ami.

— Вот еще, очень нужно, — я настолько растерялась, что не нашлась, что сказать в ответ на это странное заявление.

— Уж раз начала меня спасать, то придется эту роль доиграть до конца. Взгляни, полицейский-то на нас смотрит.

Тут он подошел ко мне, притянул к себе и поцеловал прямо в губы.

Ошарашенная такой наглостью, я не решилась дать ему пощечину. А так хотелось! Но уж слишком театральный жест. К тому же полицейский действительно смотрел на нас. Пришлось просто повернуться и уйти.

Я была уверена, что на этом все и закончится, но вечером, когда все собрались, как всегда, на веранде, Дражен плюхнулся прямо на колени к парню, сидевшему на стуле рядом со мной, и заявил.

— Пересаживайся, здесь я буду сидеть. Ты что не знаешь, что она моя girl friend[4]?

Я попыталась обратить все в шутку, рассказав о происшествии, но Дражен не унимался. Он оказывал мне преувеличенные знаки внимания, обращался ко мне не иначе, как amore mia[5], говорил какие-то избитые комплименты, а его рука, лежавшая на спинке моего стула, постоянно соскальзывала на мое плечо.

— Слушай, или ты прекратишь паясничать или я сейчас же уйду, — мне действительно надоел этот спектакль.

После моего заявления Дражен угомонился, резко сменил тон, стал серьезным, но не отсел от меня, а просто перешел на нормальный язык, и мы смогли, наконец-то впервые за все время по-человечески поговорить. Кстати, только тут я выяснила, что Дражен вполне прилично говорит по-русски, поскольку в детстве жил в Москве, где какое-то время работал его отец — дипломат. До этого мы говорили только на английском, которым он владел настолько хорошо, что я все время удивлялась, откуда у хорватского парня такие знания. Как оказалось, Дражен закончил университет в Загребе и приехал в Женеву в надежде устроиться здесь на работу, например, в одну из многочисленных международных организаций. Когда он поссорился с родственниками, ему стало негде и не на что жить – вот он и решил пока подработать в ресторане.

Я довольно быстро развеяла его наивные надежды найти что-то приличное, тем более, не имея практически никаких знакомств. Но Дражен за два месяца пребывания здесь уже и сам достаточно пообивал пороги в различных учреждениях, чтобы понять, насколько это сложно. Сложно в любое время, а тем более сейчас, когда впервые за многие годы даже благополучная Швейцария вынуждена признать, что международный экономический кризис коснулся и ее. Я знала немало швейцарцев, имевших солидные дипломы, вроде бы, по востребованным специальностям и, тем не менее, уже по году и более сидевших без работы.

А Дражен к тому же выучился ни много, ни мало как на философа. Очень нужная в наше время специальность! А тем более в Женеве. Эпоха, когда жители Женевы снисходительно относились к такому бесполезному, по убеждению всякого истинного кальвиниста, занятию как философия, осталась в восемнадцатом веке. Да и то, как они могли плохо относиться к Жан-Жаку Руссо – ведь он родился в этом городе. А вот Вольтер предпочел поселиться недалеко от Женевы, но во Франции. Видимо, жители города дали понять, что одного философа им явно больше, чем достаточно.

За разговорами мы не заметили, как все разошлись. Я взглянула на часы — была уже половина второго. Мне так не хотелось уходить с веранды. С озера наконец-то слегка повеяло прохладой. Дражен как будто почувствовал мое настроение и предложил еще посидеть — послушать хорватские песни.

Он сходил куда-то, и вскоре над пляжем и над озером поплыли протяжные, немного заунывные звуки музыки, и мужской сильный, томный, чуть с хрипотцой голос запел. И мелодия, и голос сразу пленили меня. В них было что-то и от неаполитанских песен, и от цыганских романсов, и от молдавских напевов. Дражен сказал, что поет хорватский певец по имени Горан Каран. Потом он показал мне фотографию певца на обложке диска – худощавого мужчины с такими же, как у него самого, длинными волосами, но не такого красивого и не такого молодого. Поскольку пел Горан на языке, очень близком к русскому, иногда создавалось впечатление, что ты слушаешь русские песни. От этого и музыка, и сам певец становились еще более близкими и родными.

На французской стороне озера там, где из-за Альп всегда выплывало солнце, уже начинало светлеть. Дражен пошел провожать меня к моей летней резиденции, как я называла свой катер. Когда я протянула ему руку на прощанье, он как-то удивительно изящно, будто это был весьма привычно для него, сделал широкий жест рукой, как бы отбрасывая назад полы плаща, нагнулся и поцеловал мне руку.

— Надеюсь, что вы, синьорина, проведете спокойную ночь на вашей каравелле. А я останусь здесь на страже, охранять ваш бесценный сон.

То, что он сделал, настолько было à la[6] испанский гранд, что я не выдержала и рассмеялась.

— Послушай, а ты не родственник молодого человека с перчаткой? — спросила я, досмеявшись.

— Какого молодого человека? – не понял Дражен.

— Ну, того, с портрета Ван Дейка.

Но Дражен явно не слышал ни о каком Ван Дейке.

“Ну и что из этого? – подумала я. – Главное, что он похож на него. И вообще… Сейчас все отдыхают, веселятся, а я вкалываю, как бобик. Имею я, в конце концов, право…”. Мои колебания длились недолго. Я так и не сформулировала, на что я имею право. Песни хорватского барда явно оказали на меня расслабляющее действие.

— Не соизволит ли, синьор, оказать честь синьорине и выпить бокал отличнейшего бургундского на борту каравеллы?

Синьор соизволил. И в эту ночь я впервые занималась любовью, можно сказать, в великосветских условиях – почти на яхте. Видимо, для того, чтобы получать в этих условиях удовольствие, лучше иметь не почти, а настоящую яхту. Мой маленький катер под воздействием наших упражнений на его борту начал довольно сильно раскачиваться. А поскольку у меня морская болезнь возникает даже тогда, когда, казалось бы, и качки-то никакой нет, то в эту ночь нам пришлось то и дело прерывать наши занятия, чтобы я могла выйти на берег и прийти в себя.

Впоследствии мои перекуры на берегу почти сравнялись со временем, проводимым с Драженом на катере. Тем более, что любовником он был весьма неважным.

Правда, в тот момент я считала, что Дражен – не хуже и не лучше других мужиков. Под “ другими” подразумевались два однокурсника, эпизодическими любовями с которыми и ограничивался мой опыт сексуальной жизни. Этот опыт свидетельствовал о том, что для мужчин главное – это натиск, быстрота и удовлетворение собственного желания. А на ощущения партнерши им, грубо говоря, наплевать. Конечно, им льстит, если у тебя тоже вдруг получается. Но прилагать для этого усилия… Такое только в эротических фильмах бывает. Во всяком случае, так заявил мне один из тех однокурсников, когда я намекнула, что, может, ему стоило бы посмотреть такой фильм и почерпнуть из него кое-какую информацию. Например, как следует обращаться с женщиной.

— Ну, ты даешь, — заявил он. – Если уж смотреть, то вместе, чтоб завестись…

А потом, когда в соответствии с его советом мы посмотрели фильм и — не стану отрицать — несколько возбудившись, занялись любовью, то он, упредив мои возможные ожидания, сразу заявил:

— Только не думай, что я буду выделывать те же штучки, что и тот мужик.

По сравнению с тем неандертальцем в любви Дражен стоял на гораздо более продвинутом цивилизационном уровне. Он даже иногда спрашивал, не испытываю ли я чего-то, что положено вроде бы испытывать. Иногда со мной это случалось. Но чаще всего ничего, кроме тошноты, подкатывавшейся регулярно в такт с колебаниями лодки, я не испытывала. Дражен однажды даже сострил по этому поводу.

— Ничего удивительного. Выросла в стране, где девять месяцев в году холод собачий. Да это просто чудо, если у вас не все женщины фригидные.

— Ну, знаешь, по такой логике мужчины все должны быть импотентами, а у нас населения, слава богу, хватает, — отпарировала я.

То, что Дражену, весьма гордившемуся своей мужской силой, по сути, гордиться особо было нечем, я поняла гораздо, гораздо позднее. Тогда же, когда поняла, как обманчива внешность. Бывает, допустим, как у Дражена, такая аристократически-артистическая наружность и такая примитивность, и даже грубость в любви. Или исключительно мужественная внешность, а в постели – даже на примитивность сил не хватает. А то встретишь парнишку, вроде совсем неказистого. И вдруг – просто герой эротического сна самой богатой воображением женщины. Сплошные противоречия.

Надо сказать, что и вся натура Дражена была соткана из противоречий. Он мог быть очень интересным, умным собеседником, внимательным и галантным кавалером. И вдруг раз – и перед тобой уже то ли закомплексованный, издерганный мальчишка, то ли парень, возведший свое мужское эго в принцип и считающий, что все должно быть подчинено удовлетворению этого эго. Что мне нравилось в нем, так это его неординарность, нестандартность. Я настолько озверела за несколько лет жизни в Женеве от стереотипности, зашоренности, а порой и откровенной ограниченности большинства своих швейцарских однокурсников, что Дражен был для меня просто как стакан холодной воды в это жаркое лето. И к тому же он часто удивлял меня. Так он удивил меня в то утро, когда первым заприметил нашу парочку. Рано утром Дражен занимался на пляже гимнастикой. Больше, правда, делал вид, чем на самом деле убивался, но тем не менее…

— А у нас на пляже дама с собачкой появилась, — заявил он вернувшись.

Я бы, возможно, не обратила внимания на эту фразу, если бы не слова «дама с собачкой».

— А ты что, Чехова читал? – я не могла скрыть своего удивления.

— Ну, слушай, ты меня уж совсем за темноту принимаешь, — Дражен изобразил возмущение.

— Извини, но я до тебя не встречала иностранцев, которые действительно читали Чехова, а не просто слышали его имя.

— Ладно, не буду врать. Так бы и я не прочитал. Но у нас был курс, который я посещал. И назывался он “Философия интеллигенции в русской литературе”. Или что-то вроде того. Вот тогда и пришлось проштудировать всех этих ваших Чеховых, Толстых и прочих…

Я не стала реагировать на его явно непочтительный тон в адрес писателей, которых я любила. Особенно Чехова. Всегда возила с собой один из томиков его рассказов и могла перечитывать их вновь и вновь.

Я просто выглянула с катера и посмотрела, кого это он сравнил с героиней любимого мною писателя. Вдали на лавочке я увидела одинокую женскую фигуру, а по пляжу бегала собачка.

— Ну и причем здесь Чехов? – удивленно спросила я. – И женщина обыкновенная, ничего особенного. Чеховская героиня была красивой элегантной блондинкой. А эта маленькая, худенькая, да к тому же рыжеватая. И вообще на даму никак не тянет. А собака тем более не имеет ничего общего с собакой Анны…. Разве что тоже маленькая. А так какая-то черненькая, бородатая. Ничего похожего. А она здесь впервые?

— Да нет, я ее уже несколько раз видел. Плавает она здорово.

На следующее утро Дражен разбудил меня опять.

— А к нашей даме с собачкой Гуров пожаловал.

— Не к нашей, а к твоей, — ответила я, но любопытство все-таки взяло верх, и я вылезла на берег.

Действительно, к скамейке, на которой сидела женщина, направлялся мужчина. Подойдя к ней, он обнял ее сзади за плечи. Она обернулась, и он поцеловал ее в поднятое к нему лицо.

— Ну вот, начинается, — с каким-то раздражением прокомментировал Дражен.

— Что начинается?

— Чеховские штучки – ахи, охи, вздохи, тайные свидания при луне и прочая чушь.

— Во-первых, солнце только взошло. А во-вторых, почему тайные? Может это муж и жена?

— Как же! То она одна ездила, то теперь вдруг он пожаловал. Да еще на разных машинах приезжают. Интересные муж и жена..

Я не стала спорить, так как тоже, конечно, подумала, что это отнюдь не муж и жена. Уж слишком упоенно они обнимались и целовались, сидя на своей лавочке. Если я и возразила Дражену, то лишь потому, что мне очень не нравился его тон. Не знаю почему, но парочка явно вызывала его раздражение.

С этого дня так и повелось. Рано утром, часов в семь, когда на берегу озера еще никого не было, приезжала женщина со своей собачкой и садилась на одну и ту же скамейку в противоположном от ресторана конце пляжа. Потом приезжал мужчина. Обнявшись, они минут пятнадцать- двадцать сидели там. Иногда разговаривали, иногда чему-то смеялись, но чаще просто целовались. Потом, с явной неохотой оторвавшись друг от друга, шли к воде, еще раз целовались на прощанье и расплывались в разные стороны. Мужчина плавал недолго, лишь до буйка. Зато женщина была не просто хорошей, но и заядлой пловчихой. Она уплывала так далеко, что часто совсем исчезала из виду. Дражен утверждал, что она доплывает до парка Мон-Репо. Но он явно преувеличивал. Сам отличный пловец, он проникся к даме с собачкой, как он ее по-прежнему называл, если не восхищением, то уважением. Сменил гнев на милость. Зато еще более невзлюбил Гурова.

— И чего он сюда ездить заладил? Ну, она, я понимаю, плавать любит, а ему что здесь делать?

— Господи, ты совсем дурак или только прикидываешься? – не выдержала я. – Ты что не видишь, что у них любовь.

— Как же, любовь! Да ты посмотри на него, ему же уже, наверное, за пятьдесят. Старик!

— Сам же первый сказал: Гуров. А теперь старик.

— Да пошутил, я тогда еще не разглядел его. Старик он, а туда же. Терпеть не могу сладострастных стариков. В любовь поиграть захотелось, видите ли. Да просто его на молоденькую потянуло.

Но насчет молоденькой Дражен ошибался. Вскоре мы в этом убедились. Я так полюбила песни Горан Карана, что Дражен принес мне кассету с записями его песен, и я ставила их порой, благо на катере была встроенная аудиосистема. И вот однажды утром, когда я их слушала, то увидела, что наша дама с собачкой направляется прямо к моему катеру. В тот день она приехала раньше обычного, и ее кавалер еще не появился.

— Доброе утро! Извините, что я вас беспокою, — обратилась она ко мне по-французски, — но мне очень нравятся эти песни. Вы не скажете, кто это поет?

Она говорила по-французски хорошо, но акцент сразу выдал ее происхождение.

— Вы, наверное, говорите по-русски? – спросила я больше из вежливости, так как была уверена в ответе.

— Да, конечно. А вы тоже русская? – заулыбалась женщина.

Тут подскочил Дражен. Я уже говорила, что рейтинг незнакомки ввиду ее заплывов и так у него был высок, теперь же, узнав, что ей понравился хорватский певец, он второй раз за наше знакомство на моих глазах из Дражена превратился в испанского идальго. Он был сама учтивость и галантность. Кончилось тем, что он вынул кассету и отдал ее женщине. Та, естественно, пыталась отказаться, но если уж Дражен решил что-то…. Я имела возможность убедиться, что упрямства ему было не занимать. Когда женщина, наконец, ушла, я набросилась на него.

— Интересно, ты же сам мне подарил эту кассету! Как ты мог!

— Успокойся, я тебе еще дам, у Бронко есть.

— Не нужно мне другой! Нет, ты даешь! А главное, ведь она действительно старуха, а ты растаял.

— Да какая она старуха? Ты что!

— Старуха! Такая же, как и ее хахаль. Она только издали ничего выглядит, а сейчас я ее разглядела. У нее морщин полно. Ей уж лет сорок точно, если не все пятьдесят. Тоже мне дама с собачкой!

С тех пор так и повелось: я вовсю критиковала пловчиху, а Дражен со все большим раздражением отзывался о ее кавалере.

А разговоры о нашей влюбленной парочке уже перешагнули за борт нашего катера. Оказалось, что многие из тех, кто оставался на ночевку на пляже, их тоже заметили. И на утренние “обжиманцы”, как говаривала моя бабушка, смотрела не одна пара любопытных глаз. И во время вечерних посиделок часто возникали споры о том, как и почему это началось, и чем закончится.

А Женева тем временем задыхалась от жары. Июль заканчивался, а ртутный столбик упорно полз все выше и выше. Двадцать восемь, тридцать, тридцать пять, тридцать семь… Настал день, когда изумленные женевцы узнали, что температура в их городе перевалила за сорок градусов. В газетах все чаще появлялись тревожные сообщения о рекордном уровне смертности среди людей пожилого возраста, особенно уязвимых при такой жаре. По радио дикторы вымученно острили: “Сегодня будет холодно – ожидается, что температура не превысит тридцати пяти градусов”.

Раздражительность Дражена росла прямопропорционально жаре. Я сначала удивлялась: вроде бы здоровый парень, к тому же отнюдь не из северных широт, а так раскис. Но потом поняла, что дело не только в летнем зное. А вернее, совсем не в нем. Дражен все больше и больше тосковал по Хорватии.. Постоянным припевом во всех разговорах стало: “А вот в Загребе”, “А вот на Крке”, “А вот в Хорватии”. В Женеве его раздражало все. А когда я пыталась возражать, он взрывался.

— Да что здесь может нравиться? Здесь же не жизнь, а тоска! Тут рай для пенсионеров и миллионеров. А нормальным людям, тем более молодым, здесь жить – это маразм!

— Так, значит я ненормальная и маразматичка!

— А разве тебе здесь нравится?

— Да, сначала было непросто, но сейчас я привыкла, и многое меня здесь устраивает.

— Что например?

— Например то, что за учебу я плачу гроши. Не как в Штатах или в Англии. И учат при этом на совесть, не халтурно, как у нас было в последнее время в институте в Москве.

— Ну, хорошо, а еще что?

— То, что через три часа езды на поезде я могу быть в Париже, через четыре – в Милане. Вся Европа – вот она, рядом. То, что в городе я купаюсь в озере и знаю, что вода чистая. А воздух? Можно дышать, не то, что у нас в Москве. А горы? Вон зимой через час после окончания лекций, я могу уже быть в горах, кататься на лыжах. А летом, просто гулять…

— Ты рассуждаешь, как пенсионерка. Воздух, горы…

— Так, значит я для тебя старуха?

— Я этого не говорил, не передергивай…

Мы все чаще стали ссориться. По поводу и без повода. Поскольку чаще всего мы были вместе по утрам, на катере, то предметом наших стычек порой становилась наша парочка, вот уже второй месяц с удивительной регулярностью, появлявшаяся на пляже для утренних заплывов, но и не только для них.

Дражен по-прежнему благоволил даме с собачкой, а я защищала честь Гурова, которую Дражен все агрессивнее и агрессивнее ставил под сомнение.

— Вот увидишь, он ее бросит, — в очередной раз каркал он.

— С чего ты взял? Да может все идет к счастливой развязке? А если и нет, то почему ты так уверен, что это он ее бросит, а не она его?

— Да нет, он ее бросит. Вон у него какая физиономия бульдожья.

— И никакая не бульдожья. Ну, может быть, немного грубоватая на первый взгляд. Зато какой он на самом деле ласковый. Это у нее ни рожи, ни кожи. И чего он в ней только нашел.

— Так, да ты ей просто завидуешь, оказывается! Вот почему ты так ее невзлюбила.

Я разозлилась, и мы опять поссорились. Но в глубине души я знала, что Дражен попал в точку. В последнее время я уже не пыталась перед собой скрывать, что эта молодящаяся мадам вызывает мое раздражение скорее всего потому, что я ей откровенно завидую. Завидую тому, что она получала в избытке от своего Гурова, и чего совершенно неспособен был мне дать Дражен – нежности.

Меня вся эта история так захватила, что я решила даже написать рассказ о нашей парочке. Довести, так сказать, до логического завершения тему, начатую Драженом. Взяла в библиотеке и перечитала “Даму с собачкой” Чехова. Меня поразил один абзац, в котором Чехов смог удивительно точно выразить суть истории, пережитой его героями и тысячами и тысячами людей, попавших в подобные ситуации. Вот как сформулировал этот опыт чеховский Дмитрий Дмитриевич, размышляя о своих отношениях с Анной Сергеевной: “Oпыт многократный, в самом деле горький опыт, научил его давно, что всякое сближение, которое вначале так приятно разнообразит жизнь и представляется милым и легким приключением, у порядочных людей, особенно у москвичей, тяжелых на подъем, нерешительных, неизбежно вырастает в целую задачу, и положение в конце концов становится тягостным”. Единственную поправку, которую я внесла бы в чеховский текст – это вместо “у москвичей” поставила бы “у мужчин”. Причем у всех мужчин, независимо от национальности. И еще я задумалась, на какой же стадии находятся отношения нашей парочки: легкого приключения или уже тягостного положения? По некоторым приметам – по тому, с каким печальным и даже иногда трагичным выражением лица сидела наша Анна Сергеевна в ожидании своего Дмитрия Дмитриевича, я заключила, что отношения перешли уже во вторую стадию. Если не трагическую, то явно драматическую. Это облегчало мою задачу, поскольку еще более сближало наших героев с чеховскими. Само собой пришло на ум название: «Дама с собачкой с озера Леман»[7] и по ночам, когда не спалось, я начала выдумывать, что же могло привести на наш пляж этих двух уже немолодых людей. Однажды Дражен застал меня на месте преступления.

— Так, чем это ты тут занимаешься, когда спать надо? Писательский зуд? Дай посмотреть, — он стал заглядывать мне через плечо.

— Да тут нечего смотреть еще, — я захлопнула блокнот.

Но от Дражена так легко не отделаешься. Он вырвал блокнот у меня из рук.

— Эге… Да ты про нашу парочку пишешь. Интересно, чего ты тут накропала…

Он быстро просмотрел то, что я успела написать. По мере того, как он читал, его лицо приобретало все более язвительное выражение.

— Боже мой, ну нельзя же так… Что это за сентиментальщина. А фразочки… Сплошные избитости и банальности…

— Оставь, я знала, что тебе не может это понравиться, — пыталась я не дать ему разойтись. Но Дражен не унимался.

— Нет, это сплошные, как там у вас говорят, романтические бредни.

— Значит ты у нас, несмотря на свою романтическую наружность, весь из себя такой прозаический и прагматический, — я пыталась отвлечь Дражена от моего блокнота. Но не тут-то было.

— Нет, ты послушай сама, что ты пишешь. И он процитировал: “Каждый раз они обнимались так, будто знали, что никогда не увидятся”. Или вот еще почище: “Он поцеловал ее, вложив в этот поцелуй всю тоску по любви, накопившуюся за целую жизнь”. Так можно было писать еще в восемнадцатом, но уже даже не в девятнадцатом веке.

— Почему в восемнадцатом, но не в девятнадцатом?

— Ну, как же, расцвет романтизма – вторая половина восемнадцатого века. Ну, еще начало девятнадцатого захватило. А потом уже началась нормальная литература. Без всех этих бешеных страстей, ходульных героев и сентиментальностей. Ну да ладно бы еще в двадцатом так писать. Но читать это в двадцать первом веке – невозможно!

— Хорошо, ты такой умный. Вот и придумай, что написать про то, как он ее целует.

Дражен на минуту задумался.

— Напиши хотя бы просто: они целовались как люди, которые любят друг друга. Это и то будет лучше.

— Ага, значит ты признаешь, что он ее любит, — взвилась я.

— Господи, да причем здесь это?

— Да при том. То ты говоришь, что он развлекается и вообще чуть ли не в подонки его записываешь, а теперь вот попался, любит он ее оказывается. И вообще мне давно ясно, что ты меня не любишь.

— Так, а это откуда взялось?

— Оттуда. Ты-то меня никогда так не целуешь.

— Типично женская логика, — Дражен бросил блокнот на стол, слез с катера и пошел по направлению к ресторану.

Я расплакалась, но не столько от обиды на Дражена, сколько от сознания собственного бессилия. Ведь и без него я понимала, что все мною написанное никуда не годится.

Я очень хорошо запомнила тот день, когда видела моих героев вместе в последний раз. Утро началось удивительным рассветом. Я проснулась раньше обычного, заснуть не смогла и решила пойти искупаться. Когда вылезла из катера и посмотрела вокруг, мне показалось, что я вдруг оказалась перед увеличенным до гигантских размеров полотном Моне. Наверняка основоположник импрессионизма написал свою знаменитую картину “Impression, soleil levant”[8] давшую название целой эпохи живописи, увидев нечто подобное. За озером, из-за гор, почти растворившихся в заливавшем их свете, медленно выплывало огромное рыжее солнце. И по мере того, как оно, явно нехотя, расставалось с землей, небо вокруг начинало окрашиваться во все цвета радуги. И вскоре от солнца во все стороны потекли слоистые желтые, сиреневые, голубые и вишневые облака, отражавшиеся чуть менее интенсивными тонами в озере. Магия полотна, создаваемого художником по имени Природа, заключалась в том, что пейзаж, изображенный на полотне, постоянно менялся. Перед вами проходила целая череда пейзажей. Я подумала: то, что мне раньше в импрессионизме казалось оригинальничаньем или, в лучшем случае, стремлением найти новые живописные методы, было попыткой передать вот эту изменчивость пейзажа, движение природы. Лучше всего это удавалось позже делать Ван Гогу. Но какой болью и горечью пронизаны все его письма, в которых он описывает свою изначально обреченную на провал попытку передать эту бесконечную изменчивость, это безостановочное движение.

Я позвала Дражена. И долго еще мы с ним любовались на импрессионистский шедевр под названием “Рассвет над озером Леман”.

Вот в то утро я и увидела в последний раз нашу парочку, сидевшую, как всегда в обнимку, на своей любимой скамейке, также явно завороженную великолепным зрелищем.

День, начавшийся так ярко, и закончился, подарив на прощанье острые ощущения. Природа явно решила продемонстрировать, что она, как всякий истинный творец, способна создавать не только лирические произведения, но и драматические. Вечером мы с Драженом поехали на концерт рок группы, проходивший в одном из пригородов Женевы. Но, приехав, идти на концерт раздумали. Солнце исчезло, небо закрылось тучами, потянуло легким ветерком и стало прохладнее. Захотелось погулять, хоть немного подышать свежим воздухом.

Мы пошли по тропинке к виноградникам на холме. Ветер становился все сильнее, а пейзаж все тревожнее. Под ногами шуршали листья деревьев, пожелтевших задолго до положенного срока. Некоторые из них даже не пожелтели, а почернели, до того обуглились на них листья. С одной стороны тропинки стояли совершенно пожухлые и какие-то трагические подсолнухи, на цветах которых не осталось желтых лепестков, делающих их такими радостными. А с другой стороны на скошенном поле из земли торчала выжженная добела стерня. Ветер становился все сильнее, и с деревьев на землю да и на нас полетели черные листья. “Как стаи галок”, — подумалось мне. Для завершения впечатления тревожности и даже траурности пейзажа еще только не хватало, чтобы раздались аккорды марша Шопена. И они раздались. Откуда-то из-за невысокого горного хребта Юры прозвучали первые раскаты грома. Как будто этого было недостаточно для полноты впечатления, природа решила еще добавить и световые эффекты – сначала изредка, а потом все чаще и все больше совпадая по времени с грохотом, засверкали молнии.

Пожалуй, такой грозы Женева давно не видела. Всего было с излишком. Ураганного ветра, который, казалось, сломает даже толстенные дубы, пережившие не одно поколение местных жителей. Грохота такого, будто начали разрушаться и обваливаться многотонными глыбами горы.

Мы решили, что вполне уже насладились весьма впечатляющим зрелищем и лучше не стать непосредственными участниками последней сцены спектакля под названием “Ливень”. Едва мы успели добежать до небольшой церквушки, стоявшей на краю поселка, как она началась. Дождь был такой, что все вокруг просто перестало существовать. Мы, церковь, а за ней серо-белые водопады со всех сторон. В голову поневоле полезли строки из Библии о Всемирном потопе. Стало по-настоящему страшно.

Дражен на протяжении всей грозы был каким-то необычно нервным. Я, помню, еще подумала, что он явно боится грозы. Странно, хотя, что ж, и такое бывает.

Когда гроза наконец утихла, отгрохотавшись и иссверкавшись вдосталь, мы решили идти к нашему пляжу пешком. Тем и хороша Женева, что здесь все в пределах досягаемости для любителя пеших прогулок. На улице было удивительно хорошо. Духоты, мучившей нас все эти долгие месяцы, как не бывало. Вокруг был воздух, о существовании которого мы уже почти забыли. Наконец-то можно было дышать, а не втягивать в себя жар. В теле появилась легкость и радость. Я шла, наслаждаясь переменой.

— Да, это была настоящая гроза, — вдруг заявил Дражен, который до этого шел молча и был как-то странно задумчив.

— А что бывают синтетические? – не без язвительности спросила я, поскольку заявление Дражена показалось мне излишне патетическим.

— Я имею ввиду, что именно такие грозы, бывает, переворачивают душу, ставят все с головы на ноги…

— А если ты стоял на ногах, то встанешь на голову, — продолжала я шутить.

— Теперь я понимаю, почему такие грозы называют очищающими. Они позволяют принять решение, после которого наступает облегчение… Как бы трудно тебе ни было его принять, — Дражен явно не захотел воспользоваться предложенной мною возможностью перевести все в шутку.

— Послушай, хватит. Это все сильно смахивает на фразочки героев, причем скорее, женского полу, чем мужского, из романов восемнадцатого века… Кто-то меня недавно сам высмеивал за излишнюю сентиментальность и за банальные фразы. Уж лучше признайся, что ты просто перетрусил, я же видела, как ты сидел, слова от страха не мог произнести, — обвинения сорвались с языка сами собой, хотя я тут же пожалела о том, что сказала. Но было уже поздно.

— Что же ты связалась с таким трусом?

— Ну, не с трусом, извини, просто ты от гроз впадаешь в неврастению…

— А если завтра этот неврастеник решит, что ему здесь больше делать нечего?

— Это на тебя во время грозы снизошло откровение?

— Прекрати ерничать, я серьезно спрашиваю.

— С чего это ты вдруг собрался обратно? Вроде бы, ты здесь собирался остаться?

— Да нечего мне здесь делать.

— Это ты что, сейчас вдруг понял?

— Да давно я понял, сейчас просто как-то особенно ясно стало. Не хочу я здесь жить.

— Но ты же уже на следующей неделе получишь разрешение на проживание и учебу.

— Не нужны мне их разрешения.

— Чего это так вдруг?

— Понял, что меня здесь все время угнетало. Я здесь себя чувствую неполноценным, что ли. Как бы человеком второго сорта. Дома пусть я буду зарабатывать меньше, но хоть исчезнет у меня это ощущение второсортности. Да и насмотрелся я здесь на наших… Даже те, что давно живут…. Кто они такие? Апатриды, даже если у них и паспорт швейцарский в кармане. Они и здесь чужие, и дома – уже не свои. Так и сидят между двумя стульями. Не нужно мне этого. Я хочу пусть на табуретке, но всей задницей, а не так чтобы, извини меня, яйца по воздуху болтались.

— Чего ты по своим родственникам судишь? Они, может, и не прижились, а есть такие, кто прекрасно себя здесь чувствуют, вполне акклиматизировались и аккумулировались, как говорит одна моя знакомая. А потом многие приехали учиться или денег заработать и вовсе не собираются здесь оставаться. Я вот, например, закончу университет, получу приличное образование и вернусь.

— Да? Что-то не верится. Все так говорят. А потом цепляются за эту Швейцарию, будто их здесь медом кормят. Работают черт-те где и черт-те кем, лишь бы здесь оставаться. Ноют, жалуются, а цепляются. Комфортно им, видите ли, здесь. А меня от этого комфорта тошнит. От всей этой вылизанности, стерильности, безликости. Здесь даже красота какая-то лубочная. А еда? Все же безвкусное донельзя.

— Слушай, я это уже сто раз слышала. Гордый ты у нас больно и привередливый. Не нравится — не держу, уезжай на свой паршивый остров и сиди там в обнимку со своей гордостью. Хотя какая гордость? Ваши же рассказывали, как вы там все в своей Хорватии перед иностранцами стелитесь. Вон, Бронко говорил, они уже пол-острова твоего скупили. А скоро весь скупят. Да если бы не иностранные туристы, вы бы там вообще с голоду померли.

— Прекрати. Я ведь правда возьму завтра и уеду.

— И уезжай. Плакать не буду. И за тобой не побегу, не надейся.

— А я и не надеюсь, не очень-то ты мне и нужна…

— Я и не подозревала, что ты можешь быть таким грубым и агрессивным.

— Слушай, хватит на сегодня, а? – вдруг сказал Дражен. – Мы сейчас оба явно взвинчены, наговорили друг другу гадостей. Надо остановиться.

Мы уже давно пришли к нашему ресторану. Мне страшно не хотелось расставаться вот так сразу. Но Дражен, сухо кивнув мне на прощанье, пошел спать не на катер, где в последние месяцы мы проводили ночи, а под навес. Укладываясь спать одна на своем топчане, я вспомнила поговорку, значение которой объяснила Дражену в первую нашу ночь на катере. Тогда, каждый раз, когда кто-то из нас, заснув, ненароком поворачивался, другой оказывался на полу под столом. И Дражен все порывался уйти к своим под навес, считая что он меня стесняет. Я активно протестовала и вот тогда и сказала: “В тесноте, да не в обиде”. Эту ночь я провела в соответствии с этой пословицей – с точностью до наоборот.

На следующий день было воскресенье. Я почти не спала и, может быть, поэтому не очень-то задумалась, увидев, что наша дама с собачкой сегодня на пляже одна. Впервые за последние два месяца. Зато Дражен не преминул прокомментировать сей необычный факт. Довольно хмуро поздоровавшись со мной, он кивнул в сторону пляжа.

— Да, гроза не только на меня подействовала отрезвляюще, — сказал он с непонравившейся мне ухмылкой.

— Я смотрю, ты у нас скор на выводы. Мало ли, почему человек не смог приехать, а тебе уже все ясно.

Но спорить нам обоим не хотелось. Да и некогда было. В воскресенье народу всегда было очень много, и расслабляться даже с утра не удавалось.

А вечером в Женеве разразилась еще одна гроза, да еще посильнее прежней. Казалось, на город обрушилась вся нерастраченная сила стихии, накопившаяся за долгие месяцы застоявшейся жары, когда даже ветру было лень шевелиться.

Дражен уехал через неделю. Он уговаривал меня приехать к нему в Хорватию, когда закончится моя работа в ресторане, но делал это как-то вяло, неубедительно. Я тоже пыталась отговорить его от отъезда, но без большого энтузиазма. Мне было понятно, что свое решение он принял, и мне его не переубедить. Нам обоим было также ясно, что наши чувства как-то вдруг сникли, увяли. В отличие от деревьев, травы и вообще растительности, которая явно воспряла к жизни после гроз и ливневых дождей. Единственный, кто кипятился, горячился и волновался, был Бронко. Он то пытался меня уговорить поехать с Драженом, то его остаться в Женеве. Прибегал он, по определению Дражена, и к мерам эмоционально-психологического воздействия. Поздно ночью, когда мы, закончив дела, шли посидеть на берегу на скамеечке, над озером раздавалась одна и та же волнующе-призывная мелодия, и голос Горана Карана начинал умолять из темноты: “Stay with me. Stay with me. When the angels disappear, be my shelter, stay with me.” [9]

Первое время после отъезда Дражена я скучала по нему. Мне было не то, чтобы плохо, но как-то нерадостно. И, возможно, поэтому я где-то даже со злорадством смотрела каждое утро на одинокую женскую фигурку, сидевшую на скамейке. Мужчина так больше и не появился. И меня в тот момент это даже утешало. Не одну меня бросили.

Постепенно становилось прохладнее, особенно по утрам. На пляже в эти ранние часы уже перестали появляться купальщики. Да и те, кто отваживались забираться в озеро днем, когда вода немного прогревалась, сделав пару, тройку энергичных бросков в воде, выходили на берег, поеживаясь и старались побыстрее одеться. Лишь нашей даме с собачкой все было нипочем. Она по-прежнему быстро заходила в воду и плыла спокойно и размеренно, будто не чувствуя, как похолодaла вода. Правда, она постепенно сокращала время и дистанцию своих заплывов. Но однажды утром я не дождалась и ее. Это было так странно. Женщина и собачка настолько вписались в утренний пейзаж пляжа, что ее отсутствие заметили все, кто бывал в это время в ресторане.

— Я знаю, вы с Драженом подглядывали за ней…- как-то сказал мне Бронко.

— За кем за ней, — я сделала вид, что не понимаю.

— Ну за этой, за пловчихой и ее хахалем.

— А чего было подглядывать, они и не скрывались.

— Да я и не говорю ничего такого. Просто хотел спросить, кто они такие. Вы узнали что-то про них?

— Да нет, только то, что они русские.

— А мужик так и исчез?

— Да, давно уж не появлялся, с грозы…

— Да, дела… Видно, вроде тебя, не сумела мужика удержать…, — прокомментировал Бронко.

— Да мы их и не держим, нужно очень, — фыркнула я.

— Гляди, прокидаешься. Потом и захочешь удержать, ан нет, поздно будет, – не удержался Бронко от того, чтобы еще раз не выразить мне свое неудовольствие по поводу нашего расставания с Драженом.

— Да ладно, ладно, слышала уже, останусь в старых девах. А что, лучше быть женой такого вот мужика, который к другой бегает на пляж по утрам?

— С чего ты взяла, что он женатый?

— Да уверена, потому и исчез.

— А может разлюбил…

— Ну да, вчера еще весь из себя влюбленный, а назавтра исчез.

— А что, так не бывает? Вон как у вас с Драженом? Ты же сама мне на днях объясняла, что ваша любовь вдруг взяла и кончилась.

— Да не было у нас любви. Настоящей. Так, летний роман. Наш роман даже близко не стоял рядом с тем, что у этих, на пляже было.

— Ну ладно, не горячись. Может еще вернутся твои влюбленные.

Но они больше не вернулись. Правда, однажды я встретила даму с собачкой. Дело было в центре города. Я стояла на перекрестке, ожидая зеленого сигнала светофора. И вдруг услышала такую знакомую и так странно звучащую на этой женевской площади страстную мелодию хорватской песни, так полюбившейся мне за это лето. Прямо передо мной стояла машина, из которой и доносились звуки песни Горана Карана. А в ней сидела наша Анна Сергеевна. Она и не она. Если бы не песня, я и не узнала бы ее. Передо мной была женщина вполне соответствующая марке дорогой престижной машины, в которой она находилась. Элегантно одетая, как будто только что из парикмахерской, с лицом, которое можно было бы даже назвать несколько надменным. А возможно, такое впечатление она производила, поскольку была погружена в себя и совершенно не обращала внимания на происходящее вокруг. Меня она тоже не заметила.

А в конце сентября, в один из последних дней работы ресторана, я увидела и нашего Гурова. Он был не один. С женщиной средних лет– высокой, статной, уже начинавшей несколько полнеть, с несколько грубоватым властным лицом. Даже лучше, чем слово женщина, к ней подходило слово дама. Пожалуй, она единственная внешне походила на свой прототип из чеховского рассказа. Я подумала, что, наверное, как и чеховский персонаж, наш Дмитрий Дмитриевич побаивается своей жены. В том, что передо мной муж и жена сомнений не было. Об этом говорила вся их манера общаться, а вернее, не общаться друг с другом, не говоря уже о том, что третьим за их столом был молодой человек лет двадцати, явно сын, настолько он был похож на отца.

Когда я подошла к их столику принять заказ, мне показалось, что мужчина узнал меня. Во всяком случае, он явно смутился. А я постаралась, принимая у него заказ, смотреть на него так, чтобы он, как я надеялась, в моем взгляде мог прочитать все, что я о нем думаю. А думала я о нем, как можно догадаться, далеко не самые приятные вещи. Я даже изобрела, как испортить ему вечер в ресторане. И неся заказанные блюда, уже присматривалась, как бы половчее опрокинуть на него рюмку с вином, ставя поднос на стол. Но потом одумалась. Что за ребячество? Кто она мне эта дама с собачкой? Нарываться на скандал ради женской солидарности? Что мне, в конце концов, за дело до нее и до ее неудавшегося романа? Я побыстрее обслужила их и отошла, а потом старалась, чтобы избежать соблазна испортить нашему герою вечер, обходить их столик стороной.

Но невольно я время от времени поглядывала на него. Он явно постарел и как-то сник. Я подумала так и сразу же оборвала себя: наверняка это мне хочется его таким видеть, а он ничуть не изменился. Да и как мог измениться человек за месяц?

Чуть позже меня вдруг поманил из кухни Бронко.

— Смотри, смотри пришел этот ваш, как вы его называли?

— Гурьев. Да я его видела.

— Странно, чего это он сюда с семейством приперся?

— Ну может, это не он захотел, а жена.

— А прав Дражен оказался, женатый он…

— Да, жаль нашу пловчиху.

— А мне его жаль, — вдруг заметил Бронко. – Ты посмотри, как он сдал… Я тут видел как он вышел покурить. Так пошел к той самой ихней скамеечке и сидел там долго, пока его жена не позвала. Тоже, небось, страдает.

— Страдает он, как же, а что ему мешало уйти? Вон сын уже совсем взрослый. Убийца он, вот что, — я сама не поняла, почему это слово вдруг сорвалось у меня с языка.

— Убийца? Ты о чем? – Бронко был явно ошарашен моим определением.

— Конечно, убийца, — отступать было некуда. – Убийца любви, — мне явно не давали покоя лавры Барбары Картленд.

— Много ты понимаешь. Вот поживешь, как я, со своей женой тридцать лет, может и поймешь. Столько прожито вместе. А тем более, если хорошо прожито, то какая там любовь не любовь, рвать – это все равно, что себе добровольно руку там или ногу отрезать. По молодости-то оно гораздо легче…

— Ну не знаю, не знаю… Нечего было тогда все это затевать… А то ездил тут, обнимался, целовался, голову морочил…

— Ладно, ладно. Сама она тоже, видно, хороша. Кто не хочет, тому голову не заморочат.

Тут Бронко позвали на кухню, и наше бесплодное пререкание закончилось. Слова Бронко заставили меня задуматься. Конечно, в нем говорила мужская солидарность, поэтому он и защищал Гурова. Но после разговора с поваром то смешанное чувство презрения и осуждения, которое я испытала, увидев спутника дамы с собачкой, улетучилось, и я впервые за этот вечер посмотрела на него с какой-то долей сочувствия. “А ведь, действительно, страдает, — подумалось мне. – Иначе не постарел бы так, вон и Бронко подметил”.

Вечером, забравшись на свой катер, я все никак не могла отделаться от мыслей о сегодняшней встрече в ресторане. Спать не хотелось. И вдруг мне показалось, что я поняла, почему так изменился наш женевский Гуров. Я села за столик, зажгла свечку и написала: “Она поняла, почему его лицо перестало быть красивым. Раньше его освещала нежность. Но нежность — эта верная служанка любви – осталась со своей госпожой там, на пляже Женевского озера, на той самой каменной скамейке, стоящей у самой воды”. Фраза показалась мне очень удачной. И, оттолкнувшись от нее, я попыталась дописать рассказ.

Я впервые писала при свече. К тому же ночь была удивительно красивой. Возможно, все это привело меня в несколько экзальтированное состояние, и дальше мне в голову полезли или просто красивости: “озеро звезд отражалось в озере воды…”, или откровенные банальности, вроде того, что “ее глаза, смотревшие на него, светились счастьем”. Хотя, надо сказать, они таки действительно светились, горели, блестели — какой бы вы глагол ни подставили — именно счастьем. Остановилась я лишь тогда, когда, вспомнив, что “Reposoir”[1]

 — название нашего ресторана, так же как и пляжа, на котором он находится, — означает “временный алтарь”, принялась думать, как лучше обыграть это название в данной ситуации? Может быть так: “Они приходили на этот пляж не случайно. Изо дня в день они несли к этому алтарю под открытым небом свою любовь…”

Наутро, перечитав написанное, я все порвала. Мне стало ясно, что рассказ получается чересчур сентиментальным, вернее, мелодраматичным, в духе той самой эпохи романтизма, которую так не любил Дражен. А может, я и писала его, не отдавая себе в этом отчета, продолжая свой спор с ним. Не знаю.

Но я обязательно напишу этот рассказ. Возможно, в нем все-таки останется налет романтизма. Какой же рассказ о любви без этого? Тем более, о любви, которая так красиво началась и так печально завершилась. Как будто Дражен накаркал, назвав незнакомку дамой с собачкой, а незнакомца — Гуровым.

Хотя, может быть, это будет рассказ не только о любви, закончившейся по-чеховски. Нет, пожалуй, я просто напишу об этом необычном лете. О жаре, пахнувшей раскаленными песками, о рассветах, вырвавшихся из стен музея, о грозах, похожих на конец света, о песнях, выворачивавших душу, и о чужой нежности, которой я завидовала чуть-чуть черной завистью. Возможно, кто-то, прочитав этот рассказ, скажет мне: “Послушай, ну ты и выдумщица. Такое, да в чинной Швейцарии…”. Я не стану спорить. Я просто спрошу: “А вы бывали в Женеве на пляже со странным названием “Rеposoir” летом 2003 года?”.

[1]Название пляжа и ресторана на берегу Женевского озера. Словарное значение: “временный алтарь”.

[2] Без постоянного места жительства (фр.)

[3] Мой парень (фр.)

[4] подружка (англ.)

[5] любовь моя

[6] на манер (фр.)

[7] Озеро Леман – местное название Женевского озера.

[8] Название полотна Клода Моне — “Впечатление, восходящее солнце”.

[9] “Останься со мной. Останься со мной. Когда улетят ангелы, будь моей защитой, останься со мной.”