Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ДОСТОЕВСКИЙ: «ЭТО УЖАС, А НЕ ГОРОД!»

(объяснение в нелюбви к Женеве в цитатах)

 Женева в те годы, когда Достоевский так невзлюбил ее (старая фотография из коллекции автора)Женева в те годы, когда Достоевский так невзлюбил ее (старая фотография из коллекции автора)

     

    Далеко не все русские писатели и поэты, побывавшие в Женеве, были очарованы ее. Можно было бы привести немало отрывков из писем наших знаменитых путешественников, в весьма мрачных тонах, описывавших свои впечатления от города. Но, пожалуй, нет другого именитого русского, который так бы невзлюбил Женеву и в целом Швейцарию, как Федор Достоевский.

    Женева не пришлась по вкусу Достоевскому уже в первые его приезды в этот город в 1862 и в 1863 годах. Правда, тогда он не задерживался здесь надолго. Но вот наступил 1867 год, Достоевский женился на Анне Ситниковой, они отправились в свадебное путешествие, растянувшееся на четыре года. Молодожены посетили Вильно, Дрезден, Баден-Баден, Базель и в августе 1867 года приехали в Женеву.

    Женевская погода сразу же дала о себе знать. Уже в сентябре в письме к своему другу, поэту Аполлону Николаевичу Майкову, Федор Михайлович, объясняя, почему он так задержался с написанием давно обещанной статьи, жалуется: «…как только переехал в Женеву, тотчас же начались припадки, да какие! — как в Петербурге. Каждые 10 дней по припадку, а потом дней 5 не опомнюсь. Пропащий я человек! Климат в Женеве сквернейший, и в настоящую минуту у нас уже 4 дня вихрь, да такой, что и в Петербурге разве только раз в год бывает. А холод — ужас!»[1] О том же пишет он и в письме к Софье Александровне Ивановой, своей любимой племяннице: «Я хоть прежде и бывал раза три в Женеве, но в ней не живал и не знал, что это за климат: решительно по три раза в день меняется погода и припадки мои начались вновь, точь-в-точь как в Петербурге».[2]

  Перов, Василий Григорьевич. Портрет Ф.М. Достоевского. 1872 Перов, Василий Григорьевич. Портрет Ф.М. Достоевского. 1872

 

    Но дело не только в климате, хотя, безусловно, он оказался крайне неблагоприятным для человека, страдавшего эпилептическими припадками. Все раздражает Федора Михайловича в Женеве. Приведем лишь несколько цитат из его многочисленных писем, написанных в этот период родным и друзьям:

    - «Вот уже скоро месяц, как я засел в Женеве; надо сказать, что это самый прескучный город в мире; он строго протестантский, и здесь встречаешь работников, которые никогда не протрезвляются».[3]

    - «Женева на Женевском озере. Озеро удивительно, берега живописны, но сама Женева – верх скуки. Это древний протестантский город, впрочем, пьяниц бездна».[4]

    - «И как здесь грустно, как здесь мрачно. И какие здесь самодовольные хвастунишки! Ведь это черта особенной глупости быть так всем довольным. Все здесь гадко, гнило, всё здесь дорого. Всё здесь пьяно! Стольких буянов и крикливых пьяниц даже в Лондоне нет».[5]

    - «Сквернее всего то, что Женева уж слишком скверна; мрачное место. Сегодня воскресенье: ничего не может быть мрачнее и гаже ихнего воскресенья». [6]

    Достоевский мечтает о том, чтобы выехать из Женевы, а еще лучше – совсем из Швейцарии. Он хотел бы перебраться в Италию или в Париж, но две причины удерживают его здесь. Жизнь в Женеве дешевле, чем, в Париже, а у Достоевского постоянно нет денег. Кроме того, Анна Григорьевна ждет ребенка, а доктора и акушерки в романской части Швейцарии, в отличие от Италии, говорят по-французски. Достоевские вынуждены остаться. Они снимают квартиру на втором этаже дома, находившегося на углу улицы Бертелье (rue Berthelier) и улицы Гийом Тель (rue Guillaume Tell), а незадолго до родов Достоевские переедут в более просторную квартиру по адресу улица Монблан, 16 (rue du Mont-Blanc, 16).

Мемориальная доска на стене дома, в котором жили Достоевские

(фотография автора)Мемориальная доска на стене дома, в котором жили Достоевские (фотография автора)

 

    Вот как Федор Михайлович описывает свою женевскую жизнь в письме к Софье Александровне Ивановой в январе 1868 года: «Мы с Анной Григорьевной одни-одинешеньки. Жизнь моя: встаю поздно, топлю камин (холод страшный), пьем кофе, затем за работу. Затем в четыре часа иду обедать в один ресторан и обедаю за 2 франка с вином. Анна Григорьевна предпочитает обедать дома. Затем иду в кафе, пью кофей и читаю «Московские ведомости» и «Голос» и перечитываю до последней литеры. Затем полчаса хожу по улицам, для движения, а потом домой и за работу. Потом опять топлю камин, пьем чай, и опять за работу…Женева скучна, мрачна, протестантский глупый город, со скверным климатом, но тем лучше для работы».

    Единственное утешение, как мы видим, он находит в том, что ему удается сосредоточиться на работе. Правда, писатель несколько кривит душой, когда пишет о том, что лишь скука и скверность города заставляли его больше работать. Причина – постоянная нехватка денег. По сути, и поездка за границу – это бегство от кредиторов, которые уже перестали верить обещаниям Достоевского вернуть деньги и требовали их взыскания в судебном порядке.

 Анна Григорьевна ДостоевскаяАнна Григорьевна Достоевская    Отсутствие денег в значительной степени объясняется пагубным пристрастием писателя к игре. Даже по дороге в Швейцарию Достоевские заехали в Баден-Баден, где Федор Михайлович сначала выиграл четыре тысячи фраков, а затем, не удержавшись от дальнейшей игры, все проиграл, вплоть до личных вещей своих и жены. Для продолжения путешествия потребовались новые займы.

     Так что, если бы не постоянные визиты Достоевского в казино, авансов, присылаемых из издательств, хватало бы. Но писатель постоянно проигрывает в рулетку. Игра влечет его, и он не может с собой совладать.

    «Ах, голубчик, не надо меня и пускать к рулетке! – пишет он жене в ноябре 1867 года из казино в Саксон-ле-Бэн. - Как только прикоснулся - сердце замирает, руки-ноги дрожат и холодеют. Приехал я сюда без четверти четыре и узнал, что рулетка до 5 часов. (Я думал, до (2) четырех.) Стало быть, час оставался. Я побежал. С первых ставок спустил 50 франков, потом вдруг поднялся, не знаю насколько, не считал; затем пошел страшный проигрыш; почти до последков. И вдруг на самые последние деньги отыграл все мои 125 франков и, кроме того, в выигрыше 110. Всего у меня теперь 235 фр<анков>. Аня, милая, я сильно было раздумывал послать тебе сто франков, но слишком ведь мало. Если б по крайней мере 200. Зато даю себе честное и великое слово, что вечером, с 8 часов до 11-ти, буду играть жидом, благоразумнейшим образом, клянусь тебе. Если же хоть что-нибудь еще прибавлю к выигрышу, то завтра же (3) непременно пошлю тебе, а сам наверно приеду послезавтра, то есть во вторник».

    Быть благоразумным у Достоевского никак не получалось, поездки в казино не прекращались, а со страниц писем жене, неслись сообщения об очередном проигрыше, проклятия в свой адрес и просьбы о присылке денег.

    - «...Аня, милая, я хуже чем скот! Вчера к 10 часам вечера был в чистом выигрыше 1300 фр. Сегодня - ни копейки. Всё! Всё проиграл! И всё оттого, что подлец лакей в Hotel des Bains не разбудил, как я приказывал, чтоб ехать в 11 часов в Женеву. Я проспал до половины двенадцатого. Нечего было делать, надо было отправляться в 5 часов, я пошел в 2 часа на рулетку и всё, всё проиграл».

    - «И потому умоляю тебя, Аня, мой ангел-спаситель: пришли мне, чтоб расплатиться в отеле, 50 франков. Если в среду, утром рано, или завтра во вторник, вечером успеешь послать, то я получу в среду вечером и в четверг, утром, или в 6-м часу вечера, буду у тебя».

    - «…Милый мой ангел Нютя, я всё проиграл как приехал, в полчаса всё и проиграл. Ну что я скажу тебе теперь, моему ангелу Божьему, которого я так мучаю. Прости, Аня, я тебе жизнь отравил! И еще имея Соню! …Пришли мне как можно больше денег. Не для игры (поклялся бы тебе, но не смею, потому что я тысячу раз тебе лгал). …Ангел мой, пришли 100 фр. У тебя останется 20 или меньше, заложи что-нибудь. Только бы поскорее к тебе!».

    - «Ангел Аня, вместо меня придет к тебе завтра, в 5 часов, это письмо,

    ...я пошел играть в 8 часов и — всё проиграл! У меня теперь те же 50 сантимов. Друг мой! Пусть это будет моим последним и окончательным уроком, да, урок ужасен!»[7]

    Но уроком этот очередной проигрыш, конечно, не стал, у Достоевских постоянно не было денег. Приходилось жить на то, что присылали друзья и родственники из России, и постоянно закладывая вещи. Вот запись от 18 сентября 1867 года в дневнике Анны Григорьевны: «Он отправился заложить наши обручальные кольца, потому что у нас нечем было обедать». Тема безденежья проходит красной нитью и через все письма Достоевского: «Хоть живем и не нуждаясь в насущном, но, однако ж, вещи постоянно в закладе. При каждом получении денег выкупаем, а к концу месяца опять закладываем».[8]

    Читая эти письма, я переживала за Анну Григорьевну, осуждала Федора Михайловича, удивлялась его безволию и поражалась, откуда такая страшная тяга к игре. И лишь недавно, прочитав интереснейшую статью писателя Бориса Куркина, посвященную пьесе «Игроки» Гоголя, я обнаружила факты, которые, если и не извиняют эту страсть, то проливают на свет многое, связанное с ней. Как пишет Б. Куркин, во времена Гоголя  «...Карточное безумие охватило всю Россию». Князь Пётр Андреевич Вяземский, участник Отечественной войны 1812 года, дипломат, друг Пушкина, Дениса Давыдова оставил интересное рассуждение о карточной игре: «Нигде карты не вошли в такое употребление, как у нас: в русской жизни карты – одна из непреложных и неизбежных стихий».[9]

    В XIX в. страсть к картам полностью завладела дворянским обществом. Играли все, играли везде: в клубах, на балах, маскарадах. Даже в театрах ставили специальные столы для игры в карты. А сколько строк и строф посвящено игре? Уже Пушкин, сам игравший ночи напролет, оставил нам множество подтверждений тому, что игра была непременной составной жизни российской аристократии. А его пьеса «Пиковая дама» пьеса Гоголя «Игроки», а также роман «Игрок» Достоевского – дают нам всеобъемлющий анализ страсти к карточной игре, царившей в русском обществе девятнадцатого века.

    «Карточное безумие», приводило не только к постоянному безденежью, как это было в случае Достоевского, но и к настоящим разорениям, сидениям в долговой яме и даже к самоубийствам, ставшим уже рядовым явлением. «Этак, пожалуй, вся Россия должна застрелиться: всякий или проигрался, или намерен проиграться», - вот слова Ихарева, героя пьесы «Игроки» Гоголя.

    Зная все это, неизбежно иначе смотришь и на ту неуемную страсть, под властью которой находился Достоевский. Воистину, трудно было в то время, в том обществе, в котором он вращался, противостоять соблазну карточной игры.

    Федор Михайлович ездил играть в казино в Саксон-ле-Бэн (Saxon les Bains), находившееся в Вале, недалеко от города Мартини. Сегодня город называется просто Saxon (Саксон), поскольку ванн теперь здесь нет, они находятся на другой стороне автострады в местечке под названием Saillon (Сайон).

    Готовя этот очерк, я отправилась в Саксон сделать фотографии казино, которое, как магнит, притягивало великого русского писателя. Эта поездка помогла мне чуть лучше понять восприятие Достоевским Женевы, которое до этого вызывало удивление. В описаниях Достоевским этого города и Швейцарии в целом, как мы видим, постоянно встречаются такие эпитеты как «мрачный», «гадкий», а швейцарцы, если верить Федору Михайловичу, все поголовно алкоголики.

Казино в Саксоне (фотография автора)Казино в Саксоне (фотография автора)

     Погода была типичной для швейцарской зимы: было не так уж холодно, но сырость и промозглость создавали ощущение более низкой температуры, чем показывал градусник. К тому же дул столь ненавистный для писателя биз. Город, видимо, мало изменился с тех пор, как там бывал Федор Михайлович. Добавилось лишь несколько уродливых современных зданий, которые отнюдь не диссонировали со столь же невзрачными старыми постройками. Было воскресенье. На улице – серо, и ни души. Это сказано не для красного словца. За время нашей часовой прогулки по городу мы встретили лишь одного мужчину угрюмого вида, который, увидев, что я делаю фотографии казино, несколько раз обернулся и выглядел явно удивленным. Сразу же вспомнился отрывок из письма Достоевского: «...ничего не может быть мрачнее и гаже ихнего воскресенья». На сей раз фраза отнюдь не покоробила, и я подумала, что если Женева именно так выглядела сто пятьдесят лет назад, то оценка вполне соответствует действительности.

Казино в Саксоне, вид со стороны двора (фотография автора)Казино в Саксоне, вид со стороны двора (фотография автора)

     Мы проголодались и решили перекусить, но все заведения общепита были закрыты. Работало лишь кафе в старом отеле, на торце которого можно было еще разглядеть надпись «Hotel Suisse ». Не здесь ли останавливался Достоевский в свои приезды в город? В кафе за столиком сидели трое мужчины, попивая вино. Как раз, когда мы вошли, официантка подошла к ним, поставила на стол бутылку вина и сказала: «Это вам от хозяина, по случаю Нового года. Только не пейте много!» Опять вспомнился Достоевский и его тирады насчет пьянства в Швейцарии!

    Перекусив панини - это было единственное «блюдо» в меню кафе, мы отправились обратно в Женеву, размышляя о том, что есть еще места в Швейцарии, которые замечательно иллюстрируют характеристики Достоевского.

 Станция и площадь перед ней. Мало что изменилось здесь с тех пор, как на эту площадь из поезда выходил Федор Михайлович (фотография автора)Станция и площадь перед ней. Мало что изменилось здесь с тех пор, как на эту площадь из поезда выходил Федор Михайлович (фотография автора)

 

    Иногда проигрыши в казино, трагически сказывающиеся на жизни молодой пары в Женеве, оборачиваются и позитивной стороной. Так, одна из поездок в октябре закончилась, потерей всех денег, Федор Михайлович остался даже без обручального

    Так, после одной из поездок в казино в Саксон-ле-Бэн в ноябре 1867 года, как это чаще всего и случалось, Достоевский проиграл все деньги.

    «Аня, милая, бесценная моя, я всё проиграл, всё, всё! О, ангел мой, не печалься и не беспокойся! Будь уверена, что теперь настанет наконец время, когда я буду достоин тебя и не буду более тебя обкрадывать, как скверный, гнусный вор! Теперь роман, один роман спасет нас, и если б ты знала, как я надеюсь на это! Будь уверена, что я достигну цели и заслужу твое уважение. Никогда, никогда я не буду больше играть. Точно то же было в 65-м году. Трудно было быть более в гибели, но работа меня вынесла. С любовью и с надеждой примусь за работу и увидишь, что будет через 2 года» (Saxon les Bains, 6 ноября 1867).

    Оказавшись совершенно без средств, Достоевский, приехав в Женеву засел за работу и за три недели написал около шести печатных листов романа «Идиот». Эти главы были переданы для публикации в журнал Каткова «Русский Вестник», который в 1868 году начал печатать роман частями.

    Не прошло и полугода пребывания четы Достоевских в Женеве, как Федор Михайлович невзлюбил город окончательно и бесповоротно. В очередном письме к Аполлону Николаевичу Майкову он расписал жизнь в Женеве в таких черных красках, что, пожалуй, до сих пор никто его не превзошел в этом! Досталось не только женевцам, но и всей по его выражению «подлой республике». Единственное утешение для швейцарцев, это то, что Достоевский не любил их все-таки чуть меньше, чем немцев.

    «…О, если б Вы знали, как глупо, тупо, ничтожно и дико это племя! Мало проехать, путешествуя. Нет, поживите-ка! Но не могу Вам теперь описать даже и вкратце моих впечатлений; слишком много накопилось. Буржуазная жизнь в этой подлой республике развита до nec plus ultra. * В управлении и во всей Швейцарии — партии и грызня беспрерывная, пауперизм, страшная посредственность во всем; работник здешний не стоит мизинца нашего: смешно смотреть и слушать. Нравы дикие; о, если б Вы знали, что они считают хорошим и что дурным. Низость развития: какое пьянство, какое воровство, какое мелкое мошенничество, вошедшее в закон в торговле. Есть, впрочем, несколько и хороших черт, ставящих их все-таки безмерно выше немца. (В Германии меня всего более поражала глупость народа: они безмерно глупы, они неизмеримо глупы).»[10]

    Мне кажется, дело не в нелюбви Достоевского именно к Швейцарии – и негативное упоминание Германии подтверждает это -  а в невозможности для Федора Михайловича жить вдали от Родины где бы то ни было. В письма к тому же Майкову, написанному в первые дни пребывания в Женеве, Достоевский прямо говорит об этом: «И как можно выживать за границей? Без родины – страдание, ей-богу!» И далее объясняет, почему для него это важнее, чем для кого-либо другого: «А мне Россия нужна, для моего писания и труда нужна (не говорю уже об остальной жизни), да и как еще! Точно рыба без воды; сил и средств лишаешься».[11]

    Надо признать, что жизнь четы Достоевских в Женеве складывалась от начала до конца самым драматическим образом. Тяжело протекавшая беременность Анны Григорьевна, постоянное безденежье и поиск денег, проигрыши в казино, переезд с квартиры на квартиру и под конец настоящая трагедия – смерть ребенка.

    21 февраля 1868 году у Достоевских родилась дочка, которой дали имя Софья, в честь любимой племянницы писателя. Федор Михайлович был счастлив. «Это – величайшая радость, какую человек может испытать на земле», - так отозвался он на рождение ребенка.

    Девочка родилась слабенькой, а у Анны Григорьевны не было молока. Найти кормилицу в Женеве не удалось, и было решено выкармливать младенца искусственно, что в то время было делом весьма сложным, особенно учитывая неопытность молодой матери и отсутствие профессиональной помощи. Анна Григорьевна ходила гулять с ребенком в Английский парк, о котором Достоевский отзывался весьма презрительно и не отказал себе в удовольствии высмеять женевцев, гордящихся этим парком, описав его как «дряннейший палисадник, из нескольких кустиков (ни одного дерева)».[12] 

        Могилу Сонечки заметишь не сразу (фотография автора) Могилу Сонечки заметишь не сразу (фотография автора)

     Однажды, когда она гуляла, поднялся сильный ветер, пошел дождь, и хотя Анна Григорьевна поспешила вернуться домой, девочка простудилась и, проболев несколько дней, умерла от воспаления легких. Сонечке еще не было и трех месяцев. Отпевал ее протоирей А.П. Петров, который совсем недавно крестил ее в женевском храме Воздвижения Креста Господня. Надо сказать, что этот храм был освящен незадолго до рождения девочки – 14 сентября 1868 года.

    Горе, обрушившееся на семью Достоевских, в буквальном смысле слова подкосило Федора Михайловича. «Это маленькое, трехмесячное создание, такое бедное, такое крошечное, — для меня было уже лицо и характер. Она начинала меня знать, любить и улыбалась, когда я подходил. Когда я своим смешным голосом пел ей песни, она любила их слушать. Она не плакала и не морщилась, когда я ее целовал; она останавливалась плакать, когда я подходил. И вот теперь мне говорят в утешение, что у меня еще будут дети. А Соня где? Где эта маленькая личность, за которую я, смело говорю, крестную муку приму, только чтоб она была жива?» - писал он Софье Александровне Ивановой, своей любимой племяннице, в честь которой и была названа дочь.

     Похоронена Софья Достоевская на старинном кладбище Пленпале, которое еще называют кладбищем Королей. Ее могила, которая значится под номером 1009, находится под большим раскидистым деревом, сразу налево от входа.

На месте захоронения - маленькая мраморная плита, на которой выбит православный крест и написано по-французски: «SOPHIE. Fille de FEDOR et ANNE DOSTOIEVSKY. 22. II/5.III – 12/24.V.1868» «Софья. Дочь Федора и Анны Достоевских».

  Мемориальная доска на могиле Сонечки Достоевской (фотография автора) Мемориальная доска на могиле Сонечки Достоевской (фотография автора)

    Дом, в котором жили Достоевские сохранился, он находится рядом с англиканской церковью. На доме есть табличка, но для того, чтобы ее увидеть, надо знать, что она там должна быть: настолько высоко она прибита и так сливается ее цвет с цветом здания. Я бы никогда ее не заметила, если бы с свое время мне на нее специально не указали.

    В конце восьмидесятых – начале девяностых годов я преподавала русский язык в ООН, а также давала уроки русского языка частным образом. Среди моих студенток была итальянка: женщина не первой молодости, но очень энергичная и предприимчивая. Была она к тому же и чрезвычайно уверена в себе. Поняла я это, узнав к своему большому удивлению, что русский язык – а знание его находилось у нее в зачаточном состоянии - нужен ей для сопровождения русских туристов по Женеве. Изабелла, назовем ее так для удобства, работала в одном из центральных туристических агентств. В это время в Женеву как раз потянулись первые послеперестроечные группы русских туристов. Позднее повсюду по Швейцарии расплодилось несметное количество туристических агентств, созданных моими соотечественниками. Но тогда, как объяснила Изабелла, был острый дефицит русскоязычных гидов. И вот она, когда-то в молодости изучавшая русский, заявила в агентстве, что берет русские группы на себя. Услышав ее признание, я про себя ахнула, а вслух поинтересовалась: когда ожидается первая группа, с которой должна работать моя студентка. Выяснилось – через две недели.

    - И что же Вы ожидаете от меня? Вы думаете за две недели мы с Вами освоим русский язык?  - спросила я, решив, что, безусловно, откажусь от такой ученицы.

    - Русский я и так знаю, я смогу объясниться с туристами, - самоуверенно ответила Изабелла. – Мне нужно, чтобы Вы помогли мне написать текст моего тура по Женеве на русском.

    - Я, я, я… - от такого заявления потенциального русскоязычного гида, у меня даже пропал дар речи.

   - Вы не сами составите текст, я сама Вам все расскажу, а Вы просто запишите, - Изабелла интерпретировала мое заикание как капитуляцию. – Только пишите очень простыми словами, чтобы мне было легко выучить наизусть и не трудно произносить.

- А если будут вопросы? – пришло мне в голову.

- Да отвечу, ерунда, за это не волнуйтесь, - отмахнулась Изабелла.

    Сколько я потом не отказывалась, отвязаться от нее я не смогла. Когда я попросила текст тура, выяснилось, что его тоже нет в письменном виде. Все лишь в голове у моей подопечной. Вот так и случилось, что Изабелла стала моими первым гидом по Женеве. Мы несколько дней ходили с ней по городу, делая акцент на те места, которые могут быть интересны русским, Изабелла мне что-то рассказывала по-французски, перемежая свою речь экспрессивными итальянскими словами и выражениями, я записывала, а потом дома составляла текст на русском языке. Через неделю Изабелла обладала тем, что она жаждала получить: текстом об основных достопримечательностях Женевы, написанным на максимально примитивном русском языке. После этого неделя ушла на то, чтобы Изабелла смогла научиться правильно читать этот текст. О том, чтобы выучить его наизусть, речь уже не шла. Как я поняла, Изабелле было свойственно преувеличивать свои возможности: особой памятью она не отличалась. И вот наступил день экскурсии. Я с ужасом думала о бедных русских туристах, которые приехали в Женеву с надеждой больше узнать об этом городе. С трудом дождавшись вечера, я позвонила Изабелле.

- Ну как? Как все прошло?

- Tres bien! – услышала я в ответ как всегда радостный и уверенный голос ученицы.

- Вы все рассказали? Все смогли прочитать? Они Вас поняли?

- О… Все получилось отлично! – рассмеялась в ответ Изабелла. – Я начала, но они почему-то не понимали. Тогда один мужчина – очень приятной наружности, между прочим, он оказывается не из Москвы…

- Так что же мужчина? – прервала я не относящийся к делу рассказ о мужчине приятной наружности.

- А… Так он взял мой текст и читал там, где мы останавливались. Все были очень довольны.

- Надо же, значит все в порядке, - вздохнула я с облегчением от того, что ожидаемый мною скандал не разразился.

- Конечно, но надо чтобы Вы со мной на следующей неделе поехали. Еще одна группа приезжает.

 - Зачем? Вы же сказали, что все хорошо.

- Да, но проблема в вопросах. Они все время что-то спрашивают, а мне совсем не понятно, о чем. У ваших русских отвратительное произношение! – безапелляционно закончила Изабелла.

    Вот так и получилось, что в течение нескольких месяцев я сопровождала русские группы по Женеве. Была кем-то вроде переводчика при Изабелле. Через какое-то время она уже довольно бойко отбарабанивала нужный текст, а если кто-то задавал вопрос, то вот тут-то и вступала в игру я.

    Каждый раз, проходя мимо дома, где жил Достоевский, я вспоминаю Изабеллу и ту историю, которую она мне поведала, готовя тур по городу. От нее от первой я узнала о том, что у Достоевских в Женеве умерла маленькая дочка. Рассказывая эту историю, Изабелла добавляла: Достоевский так переживал смерть дочери, так рыдал, что соседи по дому пожаловались в полицию, и Достоевские были вынуждены поменять квартиру. Признаюсь, я всегда относила эту деталь на счет чересчур эмоционального характера Изабеллы, считала, что она ее придумала, добавила красок. Но совсем недавно я убедилась в том, что в ее словах была доля правды. И узнала я об этом из воспоминаний Анны Григорьевны. Вот как Достоевская описывает первые дни, последовавшие за кончиной младенца.

     «Я не в силах изобразить того отчаяния, которое овладело нами, когда мы увидели мертвою нашу милую дочь. Глубоко потрясенная и опечаленная ее кончиною, я страшно боялась за моего несчастного мужа: отчаяние его было бурное, он рыдал и плакал, как женщина, стоя пред остывавшим телом своей любимицы, и покрывал ее бледное личико и ручки горячими поцелуями. Такого бурного отчаяния я никогда более не видала. Обоим нам казалось, что мы не вынесем нашего горя».[13]

    И далее продолжает: «Оставаться в Женеве, где все напоминало нам Соню, было немыслимо, и мы решили немедленно исполнить наше давнишнее намерение и переехать в Vevey, на том же Женевском озере. Жалели мы очень о том, что, по недостатку средств, не могли совсем уехать из Швейцарии, которая стала для моего мужа почти ненавистна: он винил в смерти Сонечки и дурной, изменчивый климат Женевы, и самонадеянность доктора, и неумелость няньки и пр. Самих швейцарцев Федор Михайлович и всегда недолюбливал, но черствость и бессердечие, выказанные многими из них в минуты нашего тяжкого горя, еще увеличили эту неприязнь. Как пример бессердечия, приведу, что наши соседи, зная о нашей утрате, тем не менее прислали просить, чтоб я громко не плакала, так как это действует им на нервы».[14]

    Ошиблась Изабелла лишь в незначительных деталях: нет свидетельств тому, что соседи пожаловались на Достоевских в полицию. К тому же, они не просто поменяли квартиру, а уехали, наконец, из города, ставшего ненавистным Федору Михайловичу.

    Но и в Веве чета Достоевских была столь же несчастлива. Достоевский был явно не расположен миловать не только Женеву, но и всю Швейцарию. В Веве он изливает на головы швейцарцев такой поток обвинений, что в это было бы трудно поверить, если бы не текст сохранившегося письма. Швейцарцы и обманщики – они бесчестны и низки, он обвиняет их не просто в глупости, а в «невероятной тупости и неразвитости». И самое удивительное – они нечистоплотны! По мнению Достоевского «киргиз в своей юрте живет чистоплотнее» швейцарца. Заканчивается письмо на более, чем патетической ноте: «Я ненавижу их дальше последнего предела!»

    Когда я прочитала эти излияния Достоевского, я задумалась вот над чем: ну хорошо, пусть отвращение к Швейцарии застилало Федору Михайловичу глаза, но не полностью же! В его письмах постоянно встречается упоминание о двух качествах швейцарцев, которые его поражают: пьянство и нечистоплотность. Надо сказать, что и в воспоминаниях других русских путешественников по Швейцарии можно найти аналогичные отклики. Как же случилось, что спустя сто пятьдесят лет эти обвинения кажутся абсурдными в отношении швейцарцев, но вполне допустимыми, если разговор заходит, например, о русской провинции. А если говорить о пьянстве, то не только провинции. Что привело к тому, что мы поменялись со швейцарцами местами? Только ли революция тому виной или есть какие-то другие причины?

 

 



[1] Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах. Собрание сочинений в 15 томах. т. 15. СПб., «Наука», 1996. Письмо А. Н. Майкову, 15 (27) сентября 1867, Женева, стр.322

[2] Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах Письмо С.А Ивановой, 29 сентября (11 октября) 1867, Женева, стр. 329

[3] Достоевский. Там же. Письмо С.Д. Яновскому, 28 сентября (10 октября) 1867 г., стр. 324.

[4] Достоевский. Там же. Письмо С.А Ивановой, 29 сентября (11 октября) 1867, Женева, стр. 329

 

[5] Достоевский. Там же. Письмо А. Н. Майкову, 9 (21) октября 1867 г.

[6] Достоевский. Там же. Письмо А.Н. Майкову, 18 февраля (1 марта) 1868 г., стр. 347.

[7] Достоевский. Там же. Письмо А. Г. Достоевской, 23 марта (4 апреля) 1868, стр.359

[8] Достоевский. Там же. Письмо А.Н. Майкову, 31 декабря 1867 (12 января 1868), стр. 339.

[9] Цитата по: Борис Куркин «Перечитывая «Игроков», Современник, No.4, 2013­, стр. 259

[10] Достоевский. Там же. Письмо А. Н. Майкову, 31 декабря 1867 (12  января 1868). Женева, стр.339-340

[11] Достоевский. Там же. Письмо А. Н. Майкову, 16 августа 1867 (28 августа 1867). Женева,

[12] Достоевский. Там же. Письмо А. Н. Майкову, 9 октября 1867 (21 октября 1867). Женева. Женева,

[13] Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников . Том второй Том второй. серия литературных мемуаров. под общей редакцией В. В. Григоренко, Н. К. Гудзия, С. А. Макашина, С. И. Машинского, б. С. Рюрикова. М., "Художественная литература", 1964

[14] Там же.