Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ШВЕЙЦАРСКИЕ ЮВЕЛИРЫ В РОССИИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БРИЛЛЬЯНТОВЫЙ ПЕРСТЕНЬ СУВОРОВА

 

Большая Императорская коронаБольшая Императорская корона

     Так получилось, что мне повезло некоторое время работать в отделении ООН в Женеве. Знакомясь с историей штаб-квартиры этой организации, я прочитала, что на территории парка Ариана, где сейчас располагается Дворец Наций, некое семейство Дюваль построило в середине девятнадцатого века несколько вилл. Это вилла Ле Шен (Le Cnaine), вилла Бланш (Blanche), оказавшаяся впоследствии на территории постоянного представительства Российской Федерации, вилла Вье Буа (Le Vieux Bois), где сейчас находится школа гостиничного бизнеса. И, наконец, вилла Ла Пелуз, куда я и ходила каждый день на работу. Я, естественно, заинтересовалась тем, кто же такие эти Дювали, и узнала удивительную вещь: история этого швейцарского семейства самым тесным образом связана с Россией. Этот факт не мог оставить меня равнодушной. Я принялась выяснять, чем же конкретно занимались эти Дювали в России? Оказалось, они были ювелирами. И не просто ювелирами, а поставщиками российского императорского двора.

 Вилла Пелуз в парке Ариана (фотография автора) Вилла Пелуз в парке Ариана (фотография автора)

 

    У вас не вызывает удивления, что в Женеве сохранилась ювелирная школа? Казалось бы, Кальвин с его проповедью аскетизма, отказа от роскоши должен был нанести сокрушительный удар по ювелирным традициям. Во времена правления Кальвина под запрет попали не только драгоценности, даже пуговицы на одежде рассматривались как украшения, и существовали строгие предписания относительно их формы и материала, из которых они должны были делаться. Действительно, Кальвин регламентировал жизнь женевцев, но где регламент, там и точность, а где нужна точность, там не обойтись без часов. Часовых дел мастера были востребованы как никогда прежде. А часовое искусство и ювелирное всегда шли рука об руку. Для изготовления даже самых простых часов нужны навыки работы с металлом, поэтому в Женеве в неприкосновенности сохранились две гильдии: часовщиков и ювелиров. Сохранение и приумножение традиций этих двух школ позволило Женеве и по сей день славится своими часами и ювелирными изделиями.

    Прежде чем перейти к рассказу о семействе Дювалей, мне следует поведать о том, кто проложил им дорогу и прославил до них знания и умения швейцарских ювелиров. Первым прославил в России знания и умение швейцарских ювелиров Жереми Позье (Jérémie Pauzié). На русском языке встречается различное написание его имени: Иеремия, Иероним и даже Еремей Петрович. Жереми родился в 1716 году в семье французских протестантов, осевших в Женеве. Семья жила бедно, и в 1729 году отец вместе с сыном, которому было всего тринадцать лет, отправились на поиски счастья в Россию. Позвал их туда дед, Пьер Позье, служивший хирургом при дворе Петра II. В это трудно поверить, но из-за отсутствия денег отец и сын проделали весь длинный путь из Женевы в Москву, где в это время находился двор, пешком: через всю Швейцарию, Германию и Голландию. Отец вскоре умер, но перед смертью успел пристроить сына в обучение к огранщику камней французу Бенуа Граверо (Benoît Gravereaus), у которого тот и проучился семь лет. Годы учебы были очень непростыми, характер у Граверо был тяжелый, но в итоге молодой человек не только приобрел навыки работы с камнями, но и закалил характер, что впоследствии пригодилось в годы работы при дворе. В начале сороковых годов восемнадцатого века Жереми открыл свою мастерскую в Санкт-Петербурге. Его знание камней, умение работать с ними способствовали тому, что он быстро находил заказчиков. А уж когда ему начал покровительствовать всесильный Бирон, фаворит Анны Иоанновны, звезда Позье, получившего титул Главного Бриллиантового Мастера и Придворного Ювелира, ярко засияла на столичном небосклоне. Заказов множество: это и ювелирные украшения, и ордена, и вещицы повседневного обихода. Среди его заказчиков Шуваловы, Разумовские, принц Гольштейнский.  Позье был не только прекрасным ювелиром, но и ловким царедворцем. Он умело устранял конкурентов и оставался в фаворе и при смене власти в Зимнем дворце. Позье много работал и для Елизаветы Петровны, отличавшейся любовью к роскоши. Во времена Елизаветы царствовала мода украшать драгоценными камнями одежду не только женщин, но и мужчин. В этот период Позье создал удивительной красоты броши-букеты, которыми было принято украшать одежду. Несколько таких брошей дошли до наших дней.

В краткое царствование Петра III Позье успевает получить назначение личного ювелира императора и получает право доступа в его личные покои в любое время.

    Венцом творчества Позье становится корона, которую он создает для коронации императрицы Екатерины II в 1762 году. Правда, не так давно было доказано, что создана эта корона не одним Позье, а совместно с еще одним ювелиром – Экартом, также работавшим в эти годы при дворе. Но это не умаляет заслуг Позье в ее создании. Полагают, что эскиз короны создал Экарт, но именно Позье выполнил все основные ювелирные работы. В рекордно короткие сроки - за два месяца - он оправил в серебро и золото 75 жемчужин, 4,936 бриллиантов. Венчает корону рубиновая шпинель размером в 398,62 карата и бриллиантовый крест. Корона очень тяжелая, весит больше двух килограммов, и одевали ее лишь в самых торжественных случаях. Большая императорская корона служила для коронации всех российских императоров, включая и последнего – Николая II. Корону можно увидеть в Алмазном Фонде Московского Кремля.

   Императрица Екатерина II в Большой императорской короне. Художник Виргилиус Эриксен. 1766-1767 Императрица Екатерина II в Большой императорской короне. Художник Виргилиус Эриксен. 1766-1767

    Слава Позье в зените, работы много, но и риск растер: придворные часто делают заказы в долг, а потом денег не возвращают. К тому же у швейцарца немало и недоброжелателей. Все большую силу набирают конкуренты. Позье устал, его не оставляет мечта повидать Родину. В 1764 году он берет отпуск для того, чтобы посетить Швейцарию, но в Петербург не возвращается. Умер Позье в Женеве в 1779 году.

    Помимо прочих талантов Позье обладал и некоторым литературным дарованием. Он оставил потомству мемуары «Записки придворного брильянтщика Позье о пребывании его в России с 1729 по 1764 год». В записках содержится немало любопытных сведений о нравах и обычаях России того времени. Вот, например, отрывок из них: «Наряды дам очень богаты, равно как и золотые вещи их, брильянтов придворные дамы надевают изумительное множество. На дамах сравнительно низшего звания бывает брильянтов на 10-12 тысяч руб. Они даже в частной жизни никогда не выезжают не увешанные драгоценными уборами, и я не думаю, чтобы из всех европейских государынь была хоть одна, имевшая более драгоценных уборов, чем русская императрица».[1]

    Еще одним швейцарским ювелиром, который завоевал известность в русской столице и продолжил дело Позье был Жан-Пьер Адор (Jean-Pierre Ador). Жан-Пьер Адор обучился ювелирному искусству в Женеве. Кроме того, он был отличным мастером по эмали. В 1764 году Адор, незадолго до этого приехавший в Петербург, открыл здесь галантерейную фабрику, изделия которой славились отличным качеством и были востребованы даже при императорском дворе. Видимо, он был и неплохим бизнесменом, поскольку фабрика просуществовала довольно долго.

    На фабрике изготавливали самые разнообразные вещи: фарфоровые сервизы, декоративные украшения, ордена, церковную утварь и многочисленные ювелирные украшения. Но славу Жан-Пьер Адору принесли изделия из эмали, он был непревзойденным мастером в этой области. Особенно ему удавались табакерки, в этом ему не было равных. Подтверждение тому хранящаяся в Эрмитаже, так называемая, Чесменская табакерка, подаренная в 1795 году Екатериной II главнокомандующему флотом Алексею Орлову по случаю победы русского флота над турецким флотом в Чесменской бухте.

    На золотой табакерке изображен Царскосельский парк и Чесменская колонна. Препровождая золотую табакерку, императрица писала: "...Посылаю вам табакерку. Вся цена ея состоит в изображении того памятника, который славу вашу и знаменитыя отечеству заслуги ваши свидетельствует».[2]

    В Эрмитаже хранится еще одно произведение Жан-Пьера Адора, которое также было подарком, - роскошная золотая ваза. Военная тематика декора вазы – знамена, ядра, шлемы, колчаны стрел – свидетельствует о том, что она предназначалась в подарок военачальнику. Как считают историки, на сей раз другому Орлову – фавориту Екатерины II - Григорию Орлову.

    Пришло время вернуться к тому, с чего начался этот очерк - к рассказу о ювелирной династии Дювалей. Дювали, французские протестанты, перебрались в Женеву в начале семнадцатого века, как это часто бывало, из-за религиозных преследований. Один из представителей этого семейства, Луи-Давид Дюваль (Luis-David Duval), мастер золотых и серебряных дел, в 1753 году поехал искать счастья за границу. Сначала он отправился в Лондон, где его старший брат Франсуа-Жан был поставщиком ювелирных изделий двора короля Георга III. Видимо, что-то там не сложилось, и Луи-Давид перебрался в Санкт-Петербург. Довольно долгое время он тесно сотрудничал со своим соотечественником Жереми Позье, но после отъезда Позье в Женеву, Луи-Давид Дюваль стал крупнейшим ювелиром Петербурга, поставщиков Двора Его Императорского Величества.

    Луи-Давид получил звание придворного ювелира еще при императоре Петре III, но расцвет его творчества пришелся на период правления Екатерины II. В царствование этой императрицы русский двор обслуживали, главным образом, два швейцарских ювелира – Луи-Давид Дюваль и Жан-Пьера Адор, о котором речь шла выше. Кстати, они состояли в родстве: были женаты на сестрах Дюмон. Об их брате, Этьене Дюмон, я расскажу несколько позже.

  Жакоб-Давид Дюваль. Художник Герхард Кюгельхен, 1799 Жакоб-Давид Дюваль. Художник Герхард Кюгельхен, 1799   Луи-Давид Дюваль создал множество ювелирных изделий по заказу императрицы и лиц к ней приближенных. Одно из значительных произведений этого периода – золотой ковчег в виде Синайской горы, на которой установлена фигура Моисея, принимающего скрижали завета. Этот ковчег для Успенского собора в Кремле Дюваль выполнил по заказу князя Потемкина.

    Из более поздних работ, прославивших его имя, известен свадебный головной убор для дочери Павла I. Об этом уникальном венце с восхищением говорил весь Петербург.

    Дело Луи-Давида продолжили его сыновья, родившиеся в Санкт-Петербурге. Они создали фирму «Братья Дюваль», которая процветала вплоть до середины девятнадцатого века. Первым семейное дело после отъезда на родину отца, возглавил старший сын Жакоб-Давид Дюваль (Jacob-David Duval)[3]. В России его имя переиначили, и он стал зваться Яков или почтительно – Яков Давидович.

    При восшествии на престол Павла Петровича Жакоб-Давид получил звание придворного ювелира и чин шестого класса, что в табеле о рангах было равнозначно армейскому званию полковника или камергера. Его также ввели в штат двора Его Величества. Двое сыновей Якова Дюваля были крестниками императрицы Марии Федоровны, жены Павла I, особенно благоволившей к ювелирному дому «Братья Дюваль».

Жакоб Дюваль. Диадема с розовыми бриллиантами императрицы Марии Федоровны, 1797-1801гг.Жакоб Дюваль. Диадема с розовыми бриллиантами императрицы Марии Федоровны, 1797-1801гг.    Павел I также не обделял придворного ювелира вниманием. В 1799 году Яков Дюваль создал для императора Павла I корону Великого магистра Ордена св. Иоанна Иерусалимского. Эту корону называют Мальтийской, в 1827 году по указанию Николая I она была передана в Оружейную палату из Воронцовского дворца, где она до этого находилась.

Павел I в короне, далматике и знаках Мальтийского ордена. Художник В. Л. Боровиковский, 1800 г.Павел I в короне, далматике и знаках Мальтийского ордена. Художник В. Л. Боровиковский, 1800 г.

     Надо сказать, что работать во времена правления своенравного, а порой и взбалмошного супруга Марии Федоровны было весьма и весьма непросто.

    До нас дошла история о бриллиантовом перстне, который Павел I пожелал подарить фельдмаршалу Суворову. Император надеялся заставить Суворова забыть годы немилости и ссылки. Павел потребовал немедленно доставить требуемую вещь и не желал слушать отговорок Якова Дюваля о том, что у него нет бриллианта, подходящих размеров и качества. Ничего не помогало. Неисполнение воли императора грозило самыми печальными последствиями. Яков Дюваль привез во дворец перстень. Павел I вручил ее Суворову, а тот отвез его в подарок своей дочери Наталье Зубовой Зубову (дочь Суворова была замужем за графом Зубовым). Как гласит легенда, фельдмаршал застал дочь обедающей и швырнул перстень ей в тарелку с супом. Спустя несколько дней Яков Дюваль явился к дочери Суворова и признался ей в обмане: дабы не гневить императора он вставил в перстень первый попавшийся под руку камень, а не такой, какой требовался. Он уговорил Наталью подождать несколько месяцев, пока он не получит отличный бриллиант из Голландии.

 

Павел I в короне, далматике и знаках Мальтийского ордена. Художник В. Л. Боровиковский, 1800 г.Павел I в короне, далматике и знаках Мальтийского ордена. Художник В. Л. Боровиковский, 1800 г.

 

 

    Получив заказанный бриллиант, Яков Дюваль вставил его в перстень и вручил дочери Суворова. Казалось бы, чего проще было ни в чем не признаваться. Вряд ли Наталье Зубовой пришло бы в голову проверять перстень, полученный в дар от отца, которому в свою очередь его вручил сам император. Признавшись же дочери Суворова в обмане, Дюваль рисковал очень многим: где была гарантия, что она не расскажет о его визите отцу или мужу? А дальше история вполне могла дойти и до ушей Павла I. Дюваль сильно рисковал, но это не могло заставить его скрыть то, что ему пришлось невольно пойти на обман. Честное имя было для него превыше всего.

          

 

 

 


Жакоб Дюваль. Сапфировая диадема с бриллиантами императрицы Марии Федоровны,

1797-1801гг. Жакоб Дюваль. Сапфировая диадема с бриллиантами императрицы Марии Федоровны, 1797-1801гг.

    Александр I, так же, как и его жена Елизавета Алексеевна, полагались на мастерство швейцарских мастеров не меньше, чем предыдущие правители России. Первым заказом нового императора было изготовление «бриллиантовой короны» для коронования Елизаветы Алексеевны в Успенском соборе Московского Кремля. Короны, создаваемые для совместной коронации супругов, назывались «Малыми». Впервые «Малая» корона была изготовлена в правление Петра I для Екатерины Алексеевны. Их судьба была довольно печальна. Обычно после коронации их уничтожали, чтобы использовать камни для новых вещей. Но «Малая» корона Дюваля настолько понравилась Елизавете Алексеевне, что она решила считать ее за «Большую» корону, то есть главную, а Якову Дювалю заказала еще одну «Малую» корону, которую императрица надевала на официальных приемах.

    Как в истории создания «Малой» короны Елизаветы Алексеевны, так и в ее конечной судьбе много темных пятен. Некоторые исследователи, например, считают, что эту корону создал не Дюваль, а ювелир Жан Франсуа Лубье, изготовившему в свое время «Малую» бриллиантовую корону, возложенной Павлом I на голову императрицы Марии Федоровны. Правда, самый известный специалист в области ювелирных изделий Российской империи, сотрудник Государственного Эрмитажа Лилия Константиновна Кузнецова, в своей книге «Дней Александровых прекрасное начало», пишет так: «в работе над этой «бриллиантовой короной» Якову Дювалю помогал Жан-Франсуа Лубье».[4] И Кузнецова приводит документы, по которым именно Дювалю отпускали все необходимое для изготовления короны.

    В последнее время появилась теория о том, и автором та, что дошла до наших дней была изготовлена в 1856 году придворным ювелиром Л. Зефтигеном, и она была создана в 1856 году для коронации императрицы Марии Александровны, супруги Александра II. По этой версии «Малая» корона, созданная Дювалем, была разобрана в 1838 году в царствование Николая I, и ее камни пошли на изготовление изделий для его дочери великой княгине Марии Николаевны. Подводя итог, можно сказать, что, расследую историю корон Российской империи, можно написать не одну детективную историю!                      

Малая императорская корона, об авторстве которой до сих пор идут спорыМалая императорская корона, об авторстве которой до сих пор идут споры

     Фирма «Братья Дюваль» процветала, но Яков Дюваль мечтал о возвращении в Женеву. Отец, Луи-Давид Дюваль, завещал своим сыновьям непременно вернуться на Родину. Возможно, он хотел этого, поскольку самому ему этого не удалось, он умер в Санкт-Петербурге. Яков Дюваль осуществил свою мечту и выполнил волю отца: в 1803 году он уехал в Женеву, передав дело в руки братьев.

    Жакоб Дюваль. Бриллиантовая диадема. 1803 г. Жакоб Дюваль. Бриллиантовая диадема. 1803 г.

    В Женеве он купил у Пикте де Рошмона шато Картиньи, в деревне, носившей такое же название и расположенной в тогдашнем пригороде Женевы.[5] Об этом доме я расскажу подробнее немного позднее.

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОРЕСТ КИПРЕНСКИЙ В ЖЕНЕВЕ

    После отъезда Якова Дюваля семейное дело возглавили два брата, оставшиеся в России – Луи-Этьен-Жан-Франсуа Дюваль (Luis-Etienne-Jean-Francois Duval) и Жан-Франсуа-Андре Дюваль (Jean-François-AndréDuval). Но Луи-Этьен Дюваль не долго оставался в Санкт-Петербурге. Он рано женился на дочери еще одного петербургского ювелира – Франсуа Сегена - и вскоре стал отцом многодетного семейства. В 1814 году Луи Дюваль со всем своим семейством покинул российскую столицу и отправился в Женеву.

    Практически сразу после отъезда старшего брата Якова из Петербурга главой ювелирного дома «Братья Дюваль» становится Жан-Франсуа-Андре Дюваль, родившийся в Петербурге в 1776 году. В историю ювелирного дома Дювалей он вошел под именем Франсуа. Это был человек, чрезвычайно талантливый во многих отношениях. Не удивительно, что и среди его петербургских знакомых преобладали люди незаурядные. Одним из ближайших друзей Франсуа был Григорий Иванович Вилламов. О способностях этого человека говорит, например, такой факт: однажды он на пари одновременно писал деловое письмо на русском языке, беседовал с собеседником на немецком, и при этом умудрился еще петь арию на итальянском. Вилламов оставил записки, которые свидетельствуют о том, насколько Франсуа Дюваль был вхож в императорскую семью и высоко ценился там.

Франсуа Дюваль. Художник Доменико Босси (Domenico Bossi), 1806.Франсуа Дюваль. Художник Доменико Босси (Domenico Bossi), 1806.

     Франсуа Дюваль был большим ценителем искусства, особенно живописи. Его по праву считали одним из лучших знатоков европейской живописи. При этом он и сам был весьма неплохим художником. Франсуа Дюваль собрал прекрасную коллекцию произведений искусства, она считалась одной из лучших частных коллекций в столице. У него были полотна Рембрандта, Тенирса, Гверичино и других художников. Но перлом его коллекции считалась не картина, а скульптурная группа «Фавны», найденная в 1784 году при раскопках на вилле Адриана в Риме. Известно, что король Баварии предлагал Дювалю за «Фавнов» огромную по тем временам сумму в четыре тысячи голландских червонцев.[6]

    В 1816 году и Франсуа Дюваль, как и старший брат, покинул Санкт-Петербург и вернулся на родину. При отъезде из Санкт-Петербурга Франсуа Дюваль продал значительную часть своей прекрасной коллекции живописи. Много лет спустя, в 1845 году, часть этой коллекции была приобретена неким Шарлем Деморни (Charles Demorny), впоследствии ставшим графом де Морни (duc de Morny), сводным братом будущего императора Наполеона III. Год спустя граф, явно обладавший помимо всего прочего, деловыми качествами, продал эту коллекцию, объявленную как галерея Дюваля на аукционе в Лондоне за весьма внушительную сумму в полмиллиона франков. История умалчивает, за сколько он приобрел ее у Дювалей. Судя по тому, сколько шума наделала эта история, очевидно, совершенно за иную сумму. Продав значительную часть своей коллекции, Франсуа Дюваль не захотел расстаться с произведениями швейцарских художников. Коллекцию унаследовал его сын – Этьен Дюваль.

    Итак, в 1816 году, Франсуа Дюваль покидает Санкт-Петербург. Интересна история его возвращения в Женеву. Так получилось, что его попутчиком оказался Орест Кипренский, тогда еще совсем молодой, но уже прославленный русский художник. Кипренский ехал в Италию на три года для стажировки. Путешествие было весьма познавательным и интересным для Кипренского. Об этом он пишет в письме к своему другу А.Н. Оленину: «мне с г-м Дювалем было весьма приятно сие путешествие, ибо во многом мы были согласных мнений».[7] Однако это приятное путешествие едва не закончилось трагически. Карета, в которой путешествовали Дюваль и Кипренский, опрокинулась. Слугам пришлось идти за подмогой, а Кипренский и Дюваль провели несколько часов ночью в полном неведении. Вот как сам Кипренский описывает это досадное приключение: «на дороге среди темной ночи» путешественники «вооружились терпением и храбростью, обнажили сабли, стучали и гремели оным, давая тем чувствовать окрестностям, что вооруженные суть на страже колесницы. Никакой змий, никакое чудовище и ни один волшебник не дерзнули к нам явиться на сражение; един токмо дождь – нас дурачил без пощады, лил ливнем. Герои вымокли, прозябли и притом дождались целых три часа, покуда набрали двенадцать человек, кои насилу пришли и насилу! Насилу! Подняли коляску! она потерпела; но колесам ничего не сделалась, следовательно мы немедля отправились далее».[8]

 Орест Кипренский. Автопортрет, 1828 Орест Кипренский. Автопортрет, 1828

    Дюваль отделался легким испугом, а Кипренский сильно повредил глаз. В итоге он был вынужден провести в Женеве почти три месяца, приняв приглашение Якова Дюваля, которого в Швейцарии величали, естественно, Жакоб, пожить у него в замке Картиньи. Вот как Кипренский сообщает об этом все тому же Оленину: «В Женеве я был принужден оставаться почти три месяца для излечения глаза, ушибленного под Касселем; там написал портрет славного Дюмона, которого представил ораторствующим, как обыкновенно женевцы привыкли видеть его в Совете, вдали изобразил снежные горы Альп; притом еще несколько портретов фамилии г-на Дюваля написал и нарисовал: все сие было выставлено в Экспозиции в Женеве».[9]

    Небольшое отступление для того, чтобы пояснить, кто такой Этьен Дюмон (Etienne Dumont). Это был известный философ и публицист родом из Женевы. Этьен Дюмон активно участвовал в политической жизни города, придерживался демократических взглядов и боролся против засилья в Городском Совете Женевы ортодоксальных консервативных традиций. Когда в 1784 году в Городском совете взяла вверх аристократическая партия, он был вынужден бежать из города. Дюмон отправился в Петербург, где жила его мать и три сестры. Удивительный факт: все сестры были замужем за швейцарскими ювелирами. Одна была женой уже упоминавшегося мною Жан-Пьер Адора, вторая женой также швейцарского ювелира Франсуа Сегена.

    Буквально несколько слов о нем. Франсуа Сеген (François Seguin). О нем известно не слишком много. Его имя впервые упоминается в перечне ювелиров, работавших в Санкт-Петербурге, начиная с 1776 года. В 1786 году он уже числится в списках торговцев ювелирными изделиями и проходит по разряду купцов третьей гильдии. Очевидно, что его благосостояние росло довольно быстро, поскольку в 1790 году Сеген со своим семейством поселяется в ставшем к этому времени одним из самых престижных районов Санкт-Петербурга – на Адмиралтейской набережной.  Но в 1795 году он внезапно скончался, как тогда говорили, от горячки или, как писали его швейцарские друзья на родину, «d’une fièvre chaude». Сеген был похоронен на Волковском кладбище. Интересный факт: в последний путь его провожал в том числе и небезызвестный нам Яков Дюваль.

    Однако возвратимся к сестрам Этьена Дюмона. Его третья сестра, что особенно интересно для нас, вышла замуж за Луи-Давида Дюваля. Так что для Этьена Дюмона дом семьи Дювалей стал родным. Семейство Дюваль в силу своих связей и влияния смогли оказать молодому человеку значительную помощь. Этьен Дюмон быстро приобрел известность в Петербурге как проповедник. Он пробыл в городе на Неве чуть больше года и уехал из него в сентябре 1786 г. Российскую столицу Дюмон покинул также не по своей воле. По рассказам современников причиной его отъезда была проповедь об эгоизме, в которой он позволил себе намеки не только на всесильного фаворита Елизаветы – князя Потемкина, но, якобы, и на саму императрицу.[10]

    Этьен Дюмон, даже вернувшись в Женеву, продолжал поддерживать с семьей Дювалей тесные отношения. Этим и объясняется тот факт, что Кипренский, живший в поместье Дювалей, встретил его там. Небольшой, но немаловажный штрих к биографии Этьена Дюмона. В 1803 году он вновь окажется в России и позднее опубликует дневник о своем пребывании в этой стране.[11]

    Но вернемся, однако, к письмам Кипренского, оказавшегося в Женеве, где его радушно принял Жакоб-Давид Дюваль. Вот как описывает он свое пребывание в гостях у бывшего ювелира Двора Ее Величества:

«Господин Дюваль живет прекрасно, дом у него в Женеве славный, притом хороший кабинет картин; дача в девяти верстах от города в Картини преславная, я часто любовался на пастве стадами его. Опытность людей научалет вести дом наилучшим образом. За быстрой рекою Роны, между гор Салев и Жюра, отсюда видна граница Франции. После работы в хорошую погоду я прохаживался по крутому берегу Роны и отдыхал под величайшею липою, которую посадил честный Сюллей».[12] «Дача» Дюваля в Картиньи, о котором пишет Кипренский«Дача» Дюваля в Картиньи, о котором пишет Кипренский

     Только ли из-за поврежденного глаза оставался Кипренский так долго в Женеве? По-моему, ему там просто было интересно, и он проводил время не только приятно, но и с пользой. Пораненный глаз, как явствует из предыдущего отрывка, не мешал ему работать. Кстати, портреты Жакоба-Давида Дюваля и Этьена Дюмона были позднее переданы в дар Публичной библиотеке Женевы, там их можно увидеть и сейчас. Еще несколько работ Кипренского были обнаружены не так давно искусствоведом Евгенией Петровой в Женеве, в доме одного из потомков Дювалей.[13]

    Работы Ореста Кипренского были по достоинству оценены женевскими любителями живописи. Об этом Кипренский также сообщает Оленину: «…все сие было выставлено в Экспозиции в Женеве. Здесь весьма лестно, да и везде приятно заслуживать доброе имя. Мы, Ваше Превосходительство, третьего дня оттуда получили весьма приятное известие; а именно: Канова, Жерард и Ваш покорнейший слуга провозглашены членами Общества любителей искусства в Женеве».[14]

    До недавнего времени искусствоведы не были уверены в точности информации, сообщаемой Кипренским. Он известен своим желанием иногда прихвастнуть, приукрасить действительность. Но не так давно в архивах Публичной библиотеки Женевы российским искусствоведом был найден документ, подтверждающий сей факт. В протоколе заседания Общества изящных искусств Женевы от 11 марта 1817 года записано следующее:

 «Г-н Кипренский, русский художник, предложен и поименован Почетным членом.

Г-н Тепфер предлагает принять в Почетные члены Общества искусства живущего ныне в Риме художника Академии Кипренского, таланты которого доказывают, что он достоин сей чести. Одобряя указанное предложение, решили представить его Обществу, напоминая оному о тех произведениях, которые он исполнил в Картиньи, у г-на дю Валя, представившего их на нашу последнюю выставку».[15]

    Стоит обратить внимание на фамилию того, кто представил членам общества Кипренского. Вольфган-Адам Тепфер (Wolfgang-Adam Töpffer). Возможно, не все знают этого прекрасного швейцарского художника. Влиятельный член Общества Искусств, Тепфер принимал активное участие в женевской культурной жизни. Но для нас сейчас интересна не его творчество, а его биография. Дело в том, что в 1821 году Франсуа Дюваль женился на Нинетте, дочери этого художника.

    У Вольфгана-Адама Тепфера был еще и сын Рудольф, который также увлекался живописью. В то время он постоянно бывал в Дювалей в Картиньи. Рудольф, которому тогда было семнадцать лет, восхищался Кипренским и внимательно изучал его творческую манеру. Усвоил он ее настолько хорошо, что сейчас искусствоведы, например, не уверены в том, чей рисунок «Игроки в вист»? Его традиционно приписывали Кипренскому, но недавно было высказано предположение, что это рисунок Рудольфа Тепфера. Надо сказать, что впоследствии Рудольф Тепфер посвятил себя не живописи, а литературному творчеству.

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: У ДЮВАЛЕЙ «ДОБРОДЕТЕЛЬ ПЕРЕХОДИТ ПО НАСЛЕДСТВУ»

 

    Но вернемся из Женевы обратно в Санкт-Петербург. Как обстоят дела после отъезда на Родину Франсуа Дюваля? Какое-то время делами ювелирного дома «Дюваль и сыновья» управлял племянник Франсуа Дюваля Жан Сеген. Однако вскоре из Женевы в Санкт-Петербург был делегирован кузен Луи-Давид Дюваля – Филиппен Дюваль, который и возглавил семейное дело. Особенно много он работал для Марии Федоровны, вдовы Павла I, назначившей его своим придворным ювелиром. Мария Федоровна по-прежнему предпочитала изделия ювелирного дома Дюваль всем другим.

   Портрет императрицы Марии Фёдоровны. В.Л.Боровиковский. Портрет императрицы Марии Фёдоровны. В.Л.Боровиковский.

    Среди работ, выполненных Филиппеном для Марии Федоровны, был браслет, с которым связана трагическая история. Мария Федоровна заказала его для жены Александра Елизаветы Алексеевны, как известно, обладавшей не слишком хорошим здоровьем. Медики настойчиво рекомендовали Елизавете Алексеевне на какое-то время покинуть Петербург, климат которого был ей вреден. Поскольку за границу императорская чета ехать не хотела, в качестве альтернативного места, где императрица могла бы подправить здоровье, был выбран Таганрог. Первым, что называется, на разведку, туда и отправился Александр. Он хотел убедиться в том, что там будут созданы условия, необходимые для пребывания и лечения жены. Позже за мужем в Таганрог отправилась и Елизавета Алексеевна. И вот, перед отъездом Мария Федоровна вручила ей особый браслет, который должен был служить ей амулетом. Этот браслет, на котором Филиппен изобразил Око Провидения, должен был защитить императрицу. На браслете была сделана следующая надпись: «Сохрани, возврати». Странным кажется то, что вдовствующая императрица подарила такой браслет невестке. Известно, что она ее не жаловала. Среди причин нелюбви Марии Федоровны называли, в том числе, и ее подозрения, относительно верности Елизаветы Алексеевны мужу. Почему она, не отличавшаяся щедростью по отношению к невестке, вдруг заказала для нее этот дорогой браслет, да еще призванный оберечь от невзгод, остается загадкой. Но браслет явно оказал свое действие: больная Елизавета Алексеевна невредимой вернулась из путешествия, а здоровый, полный сил 47-летний Александр I, простудившись в Севастополе, умер несколько дней спустя в Таганроге. Елизавета Алексеевна, видимо, верила в чудодейственную силу этого браслета и всегда возила его с собой. После ее смерти он был найден в ее дорожной сумке.

    Мария Федоровна не только высоко ценила искусство ювелиров Дювалей, но и отдавала должное их деловым и человеческим качествам. До нас дошли ее слова о том, что между Дювалями могут быть только честные люди, так как у них добродетель переходит по наследству. Даже в своем завещании она сочла нужным упомянуть эту семью: «Особенно прошу детей моих не лишать своего покровительства семейство Дюваль, как людей в полном смысле прекрасных».[16] У жены Павла I были все основания дать такую замечательную характеристику семейству из Женевы. Они не раз доказывали не только свое высокое мастерство, но деликатность и порядочность.

    Вскоре после смерти своей высокой покровительницы – Марии Федоровны – и последний из женевской династии ювелиров - Филиппен Дюваль - начал постепенно сворачивать семейной дело, решив открыть банк на паях с родственниками из семьи Сеген. Он понял, что именно банки, а не ювелирный мастерские смогут обеспечить наибольшие прибыли в новые времена. Тем не менее, ювелирная фирма «Братья Дюваль и сыновья» просуществовала вплоть до середины девятнадцатого века, отпраздновав столетие со дня своего основания.

    Швейцарские мастера ювелирного дома Дювалей за долгие годы работы в России завоевали уважение не только нескольких поколений династии Романовых, их ценили и уважали и в аристократической среде Петербурга. Показательно, что петербуржцы, оказывавшиеся в Женеве, непременно посещали представителей этого семейства, вернувшихся в родной город. Да и сами Дювали стремились поддерживать связь с русским обществом, обосновавшимся в Женеве. Вот одно из подтверждений этому. Гофмейстер двора граф Виельгорский, оказавшись в 1839 году в Женеве, встречался с кем-то из семейства Дювалей, о чем и сообщил в письме к знаменитому поэту Василию Андреевичу Жуковскому: «Доселе никого из здешних Русских не встречали кроме Мятлева[17]… Здесь Дюваля нашел и Остермана[18]».

    Примерно в этот же время частым гостем в поместье Дювалей в Картини была великая княгиня Анна Федоровна, бывшая жена великого князя Константина, брата императора Александра I. После долгих лет, проведенных в поместье Эльфенау в Берне, она поселилась в Женеве, купив поместье Шатле де ла Буассьер (Le Châtelet de la Bois sière). Анна Федоровна, знавшая Жакоба Дюваля по Петербургу, любила бывать у Дювалей, живших на широкую ногу и славившихся чисто русским хлебосольством. По воскресеньям во дворе в Картиньи можно было насчитать до двадцати экипажей, приехавших на обед гостей.[19]

  Франсуа Дювал, Жан-Франсуа Лубье. Диадема из бриллиантовых колосьев императрицы Марии Федоровны,1808 г. Франсуа Дювал, Жан-Франсуа Лубье. Диадема из бриллиантовых колосьев императрицы Марии Федоровны,1808 г.

    Заканчивая рассказ о швейцарских ювелирах Дюваль, я бы хотела упомянуть лишь о некоторых шедеврах, созданных этим ювелирным домом. Я уже писала о некоторых из них: о Малой императорской короне Елизаветы, жены Александра I, о Мальтийской короне, о перстне, подаренном Павлом I Суворову и о браслете для Елизаветы, изготовленном по заказу Марии Федоровны. Вот еще несколько наиболее значительных работ ювелирного дома Дюваль. Франсуа Дюваль совместно с ювелиром Жан-Франсуа Лубье создал для вдовствующей императрицы Марии Федоровны уникальную по красоте и оригинальности исполнения диадему: на тонком обруче крепились золотистые колосья, наполненные алмазными «зернами». Императрица была в восторге от венца и называла ее «моя диадема из колосьев». Этот шедевр после смерти Марии Федоровны стал частью русских коронных вещей. Венец, созданный, скорее всего, в 1808 году, вдохновлял не одно поколение ювелиров. Сам же оригинал, буквально за бесценок был продан в 1927 году на лондонском аукционе Кристи, и где он сейчас, неизвестно.

    Стоит упомянуть еще одну вещь, созданную тем же Франсуа Дювалем, поскольку она связана с очень важным моментом русской истории. Швейцарский ювелир изготовил золотую шпагу, украшенную изумрудами и бриллиантами для фельдмаршала Кутузова. Этим парадным оружием Кутузов был награжден за победу, одержанную 6 октября 1812 года при Тарутине. Интересный момент. В грамоте, сопровождавшей монарший подарок, говорилось: «Сей воинственный знак, достойно вами стяженный, да предшествует славе, какою по искоренению всеобщего врага увенчает вас Отечество и Европа».[20] Шпагу Кутузову преподнесли в декабре, а на Новый год русские войска перешли границу Российской империи и начали преследование французов, закончившееся в Париже.

    Я, безусловно, упомянула лишь крохотную часть того, что было создано ювелирами семейства Дюваль в России за вековую историю своего существования. Если вы захотите получить представление об их работе, то, находясь в Москве, сходите в Алмазный фонд. Там вы увидите не только Большую императорскую корону, но несколько прелестных вещей, вышедших из мастерской Дювалей: удивительные по тонкости работы две булавки в виде цветочных корзиночек; изящнейший цветок в виде рога изобилия и некоторые другие их работы.

    Тех, кто хочет более подробно узнать о произведениях, вышедших из мастерской швейцарских ювелиров, я отсылаю к замечательным книгам ведущего научного сотрудника Государственного Эрмитажа Лилии Кузнецовой «Петербургские ювелиры. Век восемнадцатый, бриллиантовый...» и «Петербургские ювелиры. Дней Александровых прекрасное начало».[21]

 

_________________________________________________________________________________________________

    Многие месяцы, пока я собирала материал о Дювалях, я мечтала о том, как я побываю в стенах дома, которые видели столько интересных и выдающихся людей. Выяснив, что поместье сохранилось до наших дней, я не могла не отправиться в Картиньи, ставшее теперь предместьем Женевы.

   Дом в Картиньи, вид со стороны парка (фотография автора) Дом в Картиньи, вид со стороны парка (фотография автора)

    Дом, купленный в 1798 году Жакобом Дювалем у Пикте де Рошмона, оставался фамильной резиденцией почти сто лет, вплоть до 1873 года. За многие месяцы, пока я собирала материал о Дювалях, я все время мечтала о том, как я побываю в стенах дома, которые видели столько интересных и выдающихся людей. Правда, одна знакомая швейцарка, интересовавшаяся историей старых зданий Женевы, несколько охладила мой пыл, когда я заговорила о Картиньи. Она рассказала, что в 1933 году тогдашние владельцы поместья продали его человеку, возглавлявшему филантропическую ассоциацию, имевшую даже не одно, а два довольно претенциозных названия: «Ангел вечности» (L’Ange de l’Eternel) и «Друзья Человека» (Les Amis de l’ Homme). По ее словам, эта организация больше была похожа на секту и не очень приветствовала посторонних на своей территории.

    Мы долго крутили по деревушке в поисках замка. Наконец, оставив машину, пошли искать нужный адрес пешком. Когда увидели нужный нам дом – я знала как он выглядит по фотографиям – в глубине парка, поняли, что подошли не с парадной стороны. Нашли калитку, она оказалась незапертой, и вошли в парк.

 

 

Парк усадьбы Картиньи (фотография автора)Парк усадьбы Картиньи (фотография автора)

 

    И тут произошла странная вещь: у меня возникло ощущение, что я нахожусь не в Швейцарии двадцать первого века, а в России – девятнадцатого. Запущенный парк, его аллеи и особенно сам дом – все напоминало Россию – провинциальную русское поместье девятнадцатого века. Мне стало понятным, почему Жакоб Дюваль так хотел купить этот дом у Пикте де Рошмона: видимо, и ему дом напоминал русские усадьбы, а мне уже было известно, что воспоминания о России у него, впрочем, как и у большинства Дювалей, работавших в России, были окрашены в розовые тона.

    Tолько я собралась сделать несколько фотографий, как на крыльце показалась пожилая женщина. Ее внешний вид – собранные в пучок седые волосы, длинная юбка, фартук, косынка, завязанная сзади, тоже странным образом соответствовала образу милой русской старушки. Но что-то выбивалось из этого облика. Подойдя ближе, я поняла: глаза. Умные, но очень и очень недобрые. И взгляд соответственный: неприветливый, настороженный. Я вежливо попросила разрешения сделать фотографии дома, но женщина весьма решительно заявила, что это частная собственность, и если все, кому захочется, тут будут ходить и делать фотографии... Она повернулась к нам спиной, считая, что разговор закончен. Но я никогда не сдаюсь так просто, и не дожидаясь, пока за членом то ли секты, то ли филантропического общества захлопнется дверь, принялась с жаром объяснять, что мы, мол, русские, пришли посмотреть на дом, в котором жили швейцарские ювелиры, работавшие когда-то в России. Мои слова заинтересовали старушку. Она вновь повернулась к нам лицом.

    - Странно, я знаю, что дом когда-то принадлежал семейству Дюваль, и среди них были ювелиры. Но что они работали в России... Об этом я не слышала.

    Воспользовавшись тем, что к моей истории был проявлен интерес, я разошлась и вкратце изложила все, что вы уже прочитали выше.

    - Вы знаете, недавно произошла странная история, - мой рассказ явно произвел впечатление на обитательницу дому. – Приехала пожилая дама с дочерью. Дама сказала, что ее предки жили в этом доме. У ее дочки какая-то странная болезнь, я не очень поняла. Психическое расстройство. И происходили странные вещи. Девушка никогда не была в этом доме и ничего о нем не знала, и, тем не менее, она рассказывала, что видит себя в большом старом доме, гуляет по парку. При этом описания и дома, и парка соответствовали поместью Картиньи. Дама просила разрешения зайти с дочерью в дом. Врачи считали, что это может помочь в ее излечении.

    - Действительно странно, - поддержала я разговор. – И что же дальше?

    - Мы, конечно, разрешили им войти. Женщина с дочерью походили по дому, по саду и уехали.

    - А что же дальше?

    - Не знаю, мы больше никогда о них не слышали.

Я попросила разрешения также зайти в дом.

    - Там не осталось ничего интересного. Последние владельцы дома жили весьма на широкую ногу. Они разорились, продали все, что можно: мебель, картины, серебро, все, вплоть до деревянных панелей, которыми были обиты стены, – старушка неодобрительно поджала губы, – так что смотреть в доме не на что. Вы можете сделать несколько снимков дома и парка, только недолго, - милостиво разрешила она, повернулась и вошла в дом.

    Дверь закрылась, но тут же на первом этаже приоткрылась штора. Мне ясно дали понять, что за нами наблюдают. Я сделала несколько фотографий. Дом с парадной стороны меня разочаровал. Фасад явно обновили, на уровне второго этажа добавили несколько довольно несуразных скульптур. Еще более аляповатая скульптурная группа красовалась в центре двора. Было очевидно, что она должна была символизировать собой всеобщую любовь и единение. Мне все это художество чрезвычайно напомнило наши гипсовые скульптуры, которыми так любили украшать общественные парки, санатории и дома отдыха в сталинские времена. Уходили мы из поместья, где когда-то обитали швейцарские ювелиры, со странным чувством: казалось мы побывали в подмосковной усадьбе, по воле судьбы выжившей в бурное революционное и военное время и переделанной под дом отдыха советских граждан.

Поместье Картиньи, вид с фасада (фотография автора)Поместье Картиньи, вид с фасада (фотография автора)

     Зато прогулка по самой деревушке Картиньи перенесла нас обратно в Швейцарию. Правда, тоже не двадцать первого века, а, скорее, времен, когда здесь обитали последние Дювали. И церковь, которая видела не одно поколение этого семейства, прекрасно сохранилась.

Церковь в деревне Картиньи (фотография автора)Церковь в деревне Картиньи (фотография автора)

     Нам даже удалось убедиться в том, что Кипренский был абсолютно прав, когда, описывая свои прогулки в окрестностях Картиньи, заявлял, что с крутого берега Роны отсюда видны горы Салев и горная цепь Жюра. Вот только «величайшей» липы, «которую посадил честный Сюллей»[22] мы не нашли. Скорее всего, до наших дней она уже не дожила.

«Величайшей» липы мы не нашли, но вот под этим деревом вполне мог прогуливаться Кипренский

 

 


[1] Цит. По: Блистательный Санкт-Петербург. Москва, ОЛМА-ПРЕСС, 2002, стр. 150

[2] Сборник ИРИО. Т.1. СПб, 1867. С.113; Русская старина. 1904. Т. 117, январь. Стр. 114

[3] В некоторых современных русских источниках его имя пишут еще и по-другому: Якоб-Давид Дюваль.

[4] Л.К. Кузнецова. Петербургские ювелиры. Дней Александровых прекрасное начало. Москва, 2012, Стр.112

[5] О Пикте де Рошмоне рассказывается в очерке «Как поссорились герцог Ришелье и Пикте де Рошмон».

[6] Лидия Кузнецова. Петербургские ювелиры. Дней Александровых прекрасное начало. Москва, 2012, Стр. 127.

[7] Там же, стр. 125.

[8] Там же, стр. 126.

[9] Цит. по: Орест Кипренский. Переписка. Документы. Свидетельства современников. Составители, авторы вступительной статьи и комментариев Я.В. Брук, Е.Н. Петрова. Санкт-Петербург, 1994 г. Стр. 123

[10] «Русский архив», 1885 г. No. 11, стр. 320

[11] Дневник Этьена Дюмона об его приезде в Россию в 1803 году. (Изложение и отрывки С. Горяинова), Голос минувшего, 1913, № 2, стр. 143-164.

[12] Орест Кипренский, стр. 128.

[13] Евгения Петрова. О Кипренском в Женеве. Журнал «Русское искусство», No.3, 2005 г.

[14] Орест Кипренский, стр. 128.

[15] Там же, стр.228-229

[16] Петербургские ювелиры. Дней Александровых прекрасное начало, стр. 238.

[17] Мятлев Иван Петрович – русский поэт, автор слов романса «Как хороши, как свежи были розы…»

[18] Граф Алексей Иванович Остерман-Толстой – генерал, герой Отечественной войны 1812 года.

[19] Alville. Des cours princières aux demeures helvétiques. Editions la Concorde. Lausanne, 1962, p.228

[20] Дуров В.А. Русские награды XVIII – начала XX в. Москва, 1997, стр. 91

[21] Л.К. Кузнецова «Петербургские ювелиры. Век восемнадцатый, бриллиантовый...» Санкт-Петербург, 2009; Л.К. Кузнецова «Петербургские ювелиры. Дней Александровых прекрасное начало». Москва, 2012.

[22] Сюлли, Максимильен де Бетюн– министр финансов короля Генриха IV, прославившийся своим добросовестным и

честным отношением к делу.