В этом отеле Элизабет, Шарлотта и я оказались случайно. В начале декабря мы втроем отправились в двухнедельную поездку на машине по городам Италии. Выбор  времени года был не случаен. Элизабет и Шарлотта, как более опытные туристки, заявили, что в это время спадет наплыв туристов, и мы будем спокойно гулять по улицам городов, а не пробиваться через толпу.  Мы сможем любоваться в  галереях картинами любимых художников, а не пытаться разглядеть хоть что-то через головы. Впереди конец года — вот тогда-то все ринутся или на традиционную встречу с родными на Рождество, или в туристическую поездку на Новый Год. А сейчас люди должны сидеть дома и копить деньги на предстоящие праздники. Но, видимо, не одни они рассуждали подобным образом. Или же в Италии теперь вообще никогда не бывает туристического межсезонья. Повсюду были толпы людей,  жаждущих, как мы, осмотреть, обойти, на худой конец, хотя бы обежать все эти колизеи, триумфальные арки, мраморные и бронзовые статуи и непременно запечатлеть для потомков себя на их  фоне. После недели путешествия мы устали от городов с их чередой соборов, музеев, дворцов и от бесконечного человеческого потока. Интересно, от чего больше утомляешься в такой поездке – от мелькания достопримечательностей или людских лиц?

Посовещавшись, решили несколько изменить первоначальный план и отказаться от посещения еще нескольких запланированных городов, а вместо этого немного передохнуть на природе. Тем более что мы находились в Вероне, и не так далеко от нее, если ехать на север, начинались горы. Отдохнуть от толпы, от промозглой декабрьской слякоти и подышать чистым горным воздухом, – даже Шарлотта, не большая любительница природы, на сей раз проголосовала за этот вариант. Она поставила единственное условие: раз уж мы едем на север, то посетим старинные крепости и замки, которыми славится район Южного Тироля.

Мы выехали из Вероны, проехали озеро Гарда, и пейзаж резко изменился. Справа от автострады вид загородили высоченные горы. Итальянский Тироль оказался совсем иным, чем австрийский. Не такими уютным, но более величественным. Все чаще стали попадаться названия, включавшие слово “val”[1]. Ночь мы провели в Тренто, а потом отправились дальше на север. Крепостей и вправду было великое множество – мощных и величественных. И чем ближе мы приближались к границе, тем больше их становилось. Чего же удивляться! Все эти замки и крепости с большим или меньшим успехом охраняли северную границу, за которой находился заклятый враг Италии – Австро-Венгерская империя.

На следующий день к обеду мы были уже в Больцано. Наскоро перекусив и посетив, судя по путеводителю, самые интересные места, поехали по направлению к Мерано, как нам и посоветовал хозяин кафе, где мы обедали. Там мы провели целый день. Мерано оказался удивительно симпатичным курортным городком. Мне не хотелось из него уезжать. К тому же была суббота, и мы попали в разгар рождественского базара. Мне приходилось бывать на красочных немецких рождественских базарах. Но базар в Мерано им не уступал: ни по красочности, ни по обилию продаваемых изделий. А уж по шуму и гаму он точно заткнул бы за пояс любой немецкий. Но именно этот шум и был поводом к тому, чтобы Элизабет, заявившая, что у нее разболелась голова, заставила нас отправиться дальше. Если сначала она весьма скептически отнеслась к предложению Шарлотты посетить крепости Южного Тироля, то очень быстро вошла во вкус и с английской методичностью отслеживала по путеводителю все основные замки и крепости, которые стоило осмотреть. И теперь она непременно хотела посетить знаменитый замок «Тироло», построенный в двенадцатом веке и служивший много веков резиденцией графов Тирольских.

Отправившись в путь, мы, видимо, сбились с дороги, поскольку замка так и не нашли. Начинало темнеть. Я заявила, что замков с меня хватит на весь оставшийся век и надо хоть немного отдохнуть, проведя, как мы и хотели,  пару дней в какой-нибудь симпатичной гостинице. 

При виде очередного указателя на съезд с основного шоссе Элизабет вдруг безапелляционно заявила: “Сворачивай!” Я повиновалась. И не пожалела. Мы въехали в долину Сенале. Через час езды по живописным горным дорогам въехали в городишко, который показался нам идеальным местом для того, чтобы провести здесь оставшиеся дни. Он назывался Вернаго и находился на берегу довольно большого озера, в котором отражались горы, подступавшие к нему с противоположной стороны. Мы зашли в небольшую симпатичную гостиницу, носившую такое же название, как и город. В вестибюле Элизабет, оглядевшись по сторонам, сказала:

  • Слушай, я поняла, почему я предложила тебе сворачивать на долину Сенале. Мне показалось, что я о ней слышала. Конечно. Посмотри – и она указала на стоявшую при входе устрашающую фигуру мужчины неандертальского вида с дубиной в руке.
  • Ну и что это такое? – спросила я.
  • Из-за этой чудовищной фигуры я бы даже предпочла сменить отель. Она удивительно смахивает на мумию. Чудная идея поставить здесь это страшилище, — добавила Шарлотта.
  • Да вы посмотрите на имя. Оно написано внизу на табличке на нескольких языках.
  • “Iceman Otzi”[2], — прочитала я. – Ну и что?
  • Да, действительно, что это такое? – с таким же недоумением спросила Шарлотта.
  • Вам это действительно ни о чем не говорит?
  • Нет.
  • Ах да, вы, русские, в это время были заняты своей перестройкой. Вернее, нет, как раз приступили к завершающему этапу – разваливанию Советского Союза. Удивительное дело. Сначала надо было развалить, а потом перестраивать. У вас все не как у людей, — не без язвительности констатировала Элизабет.

Что делать. Дружите с англичанкой – будьте готовы постоянно терпеть ее иногда насмешливые, а порой и саркастические замечания.

  • А вот, что ты, француженка, не знаешь об этом, уже более удивительно, — обратилась Элизабет к Шарлотте. Хотя, впрочем, чего удивляться? В ваших французских газетах просто нет места для того, чтобы писать о чем-нибудь ином, кроме как о ваших же бесконечных забастовках.
  • Ты лучше скажи, что же это за Отци, — попыталась я вернуть разговор в прежнее русло.
  • Ладно, за ужином расскажу, — ответила Элизабет, увидев, что наконец за стойкой с надписью “Reception”[3] появилась женщина.

На сей раз мое вмешательство было своевременным:  удалось предотвратить всплеск эмоций Шарлотты, который  грозил  перейти в очередную стычку между моими столь не похожими подругами. Единственное, что их объединяло – это профессия. Обе были преподавательницами литературы. Шарлотта обучала студентов в Сорбонне, а Элизабет — в престижном университете в Англии. И обе были большими почитательницами русской классики. Что и привело их несколько лет назад в Москву на семинар, который был организован филологическим факультетом Московского университета. Я провела в рамках этого семинара несколько круглых столов, во время которых и встретилась с ними обеими. Потом мы еще несколько раз встречались — то на конференции в Париже, куда приезжали по приглашению Шарлотты, то в Лондоне, где бывали, естественно, по приглашению Элизабет. Сотрудничество постепенно перешло в дружбу. Шарлотта и Элизабет стали наезжать ко мне в Москву просто так, в гости, а в этом году мы приняли решение впервые провести отпуск  втроем, путешествуя по Италии. Правда, уже через несколько дней, по-моему, все трое пожалели об этом. Уж очень разными вкусами, характерами и темпераментами обладали мои подруги.

Элизабет – крупная, некрасивая, в больших роговых, еще более уродующих ее очках, сверхсерьезная, медлительная, я бы сказала, чересчур правильная и самокритичная. Она отличалась въедливостью и стремлением во всем разобраться досконально. Что прекрасно уживалось в ней с большим чувством юмора, правда, чисто английским, с примесью сарказма.

Шарлотта же была невысокого роста, хрупкая, удивительно привлекательная, с копной вечно развивавшихся в разные стороны кудрявых волос. Ее имя давно стало очень редким во Франции. Я даже предположила, не сыграла ли определенную роль в непопулярности этого имени Шарлотта Корде, убившая “друга народа” Марата в надежде тем самым остановить поток террора, захлестнувший Францию. Во всяком случае, подруга ассоциировалась у меня отнюдь не  с ее знаменитой тезкой, а с другой знаменитой соотечественницей.

Думая о ней, я почему-то всегда представляла картину Делакруа “Свобода на баррикадах”. Шарлотта походила на женщину с картины не столько внешностью, сколько тем, что та олицетворяла.[4] Порыв, действие, бунт. Кстати, она в какой-то степени и была Марианной на баррикадах. Во всяком случае, принимала активное участие в студенческом движении, всколыхнувшем Францию в мае шестьдесят восьмого года.

И вкусы у моих подруг, за исключением любви к книгам, были очень разные. Элизабет обожала природу, прогулки на свежем воздухе, а Шарлотта была истой горожанкой, предпочитавшей любоваться природой на картинах. Элизабет могла на час застрять в букинистическом магазине. Шарлотта же требовала изменить маршрут, как только видела объявление, извещавшее о том, что здесь состоится “brocante”[5]. Так что для меня, инициатора этой поездки, она превратилась в довольно серьезное испытание. Приходилось проявлять максимум выдумки и изворотливости, чтобы примирять столь разные характеры и вкусы.

Вот и теперь, используя весь имеющийся в запасе набор итальянских любезностей, я попыталась, несмотря на разгар сезона, упросить хозяйку дать нам не один трехместный номер, как она предлагала, а хотя бы два отдельных, чтобы развести моих приятельниц по разным комнатам. В итоге мне это все-таки удалось. Когда я подала свой паспорт для регистрации, хозяйка с интересом взглянула на меня.

  • А, вы русская. То-то я не могла понять, что за странный акцент у вас. Редко к нам русские заглядывают. Больше все австрийцы или немцы. Приедут и ходят с постными лицами. Спрашивается, чего тогда отдыхать приехали. У них отдых, как работа. Ходят по горам и ходят. Да, последний раз русские у нас были больше года назад. Они на Рождество весь отель закупили. Ну и веселились же… Мне это нравится. Итальянцы тоже любят веселье, не то, что эти австрийцы. Ой, постойте-ка… Раз вы русская, посмотрите, здесь по-русски написано? – и хозяйка, порывшись в столе, протянула мне красиво переплетенную общую тетрадь.
  • Да, по-русски.
  • Возьмите, почитайте, про что написано.
  • Да неудобно. Кто-то забыл и еще вернется за ней.
  • Да нет, не вернется, “Dio mio!”[6]это такой ужас, такой ужас…, — хозяйка закатила глаза. – Это случилось в конце октября, нет в начале ноября…

Проклиная про себя болтливость итальянок, я приготовилась выслушать ее историю. Но тут раздалось треньканье телефона, хозяйка взяла трубку, выслушала, а потом, вздохнула с сожалением.

  • Клиент капризный тут у нас. “Madonna mia!”[7] Замучил всех. Придется пойти с ним поговорить, а то он на горничную жалуется. Так вы почитайте, а я вам потом эту историю расскажу.
  • Хорошо, хорошо, я посмотрю.

Я решила, что проще взять тетрадь, чем вступать в дискуссию. К тому же я понадеялась, что, может, удастся избежать угрозы выслушивать какую-то душещипательную историю, которую приготовилась рассказывать  хозяйка. Поднявшись в номер и разобрав вещи, я увидела  чужую тетрадь, валявшуюся на журнальном столике. Времени до ужина было много. Посмотреть, что ли? Все еще в нерешительности я взяла темно-синюю с золотым обрезом книжицу, полистала. Явно чей-то дневник. Неудобно как-то. Но любопытство взяло вверх.

«Ладно, посмотрю, вдруг там какие-то важные вещи, и человек просто обронил тетрадь. Тогда я смогу, может быть, его разыскать и вернуть ее. А, скорее всего там такая ерунда, что через пять минут я сама его выброшу».

         Успокоив свою совесть,  я открыла дневник и начала читать.

 

«12 июля 2001 года

 

         Сегодня был на встрече однокурсников. Отмечали двадцать лет со дня окончания института. Большинство ребят потолстели, полысели, погасли. Впрочем, я – один из них. Зато на старых фотографиях, принесенных кем-то, я такой, каким себя уже едва ли помню: худющий, волосы – этаким валиком на пол-лба спускаются, — да еще бакенбарды по тогдашней моде. Вылитый стиляга с карикатур начала шестидесятых годов. Но зато глаза взирают на мир с явным любопытством. Пока еще глаза, а не устройство для восприятия сигналов внешнего мира, какими они стали теперь.

         Девчонки, конечно, тоже постарели, но все-таки более узнаваемы, что ли. Странно, Наташа Дробкова, самая симпатичная девчонка курса, по которой столько ребят сохло, превратилась в толстенную тетку, ее никто сначала и не узнал. Здоровая такая и лицо — ну просто рожа, да и все тут. А ведь была – просто чудо какая хорошенькая. Даже не верится, что столько ребят по ней с ума сходили. Да и я сам на нее заглядывался. Я еще раньше заметил: возраст выдает женщин даже больше, чем мужчин. Большинство миловидных и даже очень хорошеньких девушек при полном отсутствии интеллекта уже годам к тридцати теряют всю свою привлекательность. Умные и интересные с возрастом часто даже лучше становятся, как хорошее вино.

Не по себе мне как-то после этого вечера. Кто-то там еще суетиться, дергается, а я уже давно  словно в спячку какую впал. Ничего не интересно, ничего не нужно, тоска. Впрочем, чего хотеть? Все вроде есть. Жена, работа нормальная, зарабатываю более чем прилично. Чего еще надо-то?

 

2 августа

 

         Василий принес фотографии факультетского вечера. Он мне отдал пару. На одной я, Володя Проклов и Вера Богданова. Странно. Я совершенно не помню, как это мы оказались вместе. Правда, с Прокловым я действительно разговаривал. Но почему на фотографии Вера – убей бог, не пойму, мы с ней и не общались на том вечере.

Она из тех, кто с возрастом лучше становится. Была такая пухленькая, вроде и симпатичная, но ничего особенного. Сейчас – гораздо лучше смотрится. Похудела, вся подобралась как-то и лицо такое умное, волевое и в то же время подвижное, живое.

На ее фоне я прямо каким-то чучелом  выгляжу. Лицо застывшее, как маска. Хотя нет, у маски бывает выражение, а здесь, пожалуй, хуже, мертвое…

 

15 августа

 

         Звонила Вера. Они там затеяли сделать книгу про факультет. Создают инициативную группу. Она ее возглавляет. Естественно, как-никак известная журналистка. Ну и меня просят поучаствовать. Отнекивался сколько мог. Но она ни в какую: «Ты у нас всегда был главным грамотеем. Да и вообще, кому как не тебе. Ты столько лет в издательском бизнесе. У тебя и связи, и выходы на типографии. Нам без тебя не справиться». Пришлось согласиться. От нее не отвяжешься. К тому же неудобно было ей отказывать. Она единственная из однокурсников помогла мне, когда я затеял свое издательство. Вывела на пару-тройку нужных людей. Если бы кто другой позвонил, послал бы, конечно… А так, неудобно было. Расстроился ужасно. Надо мне все это, как телеге пятое колесо. Лишняя суета и беготня, а для чего? На память потомкам. Да мне, честно говоря, плевать на этих потомков. Мне вообще в последнее время на все плевать.

 

8 сентября

 

         Пришлось сегодня тащиться на заседание инициативной группы. После летних отпусков все отдохнувшие, загорелые. Вера мне говорит: «Ты вроде как предводитель бледнолицых, пришедший в стан индейцев. В отпуске еще не был, что ли?» А мне вдруг стыдно стало признаться, что я в отпуск уж лет десять толком не ездил. Так, недельку на даче поваляюсь с книгами – вот и весь отпуск. Подумал, а почему так? Деньги есть, бизнес сейчас уже не тот, что первые годы, все налажено, партнер мой, Василий, мужик надежный, во всяком случае, в том, что касается работы. Можно спокойно все оставить на него. Если честно говорить, то он все дело и везет, я последнее время все больше рутиной занимаюсь, тем, где не надо особо напрягаться. Да не тянет меня никуда ехать. Абсолютно. А ведь раньше, когда и денег вроде не было и возможностей особых, без конца куда-то ездил, весь Союз исколесил. Странно…

Сам великий Яныч пришел. Оказалось, что инициатива издания книги Верина, но Яныч ее очень поддерживает. Говорит, что наш курс один из самых плодовитых по числу известных выпускников. Сколько же ему лет? Пожалуй, уже под семьдесят. И лет тридцать возглавляет факультет. По-прежнему полон энергии, что-то без конца затевает. Воистину: «наш пострел везде поспел». У меня он даже какое-то раздражение вызывает. И чего ему, больше всех надо? Они с Верой прямо два сапога пара. Та тоже все порхает. Бабе уж порядком за сорок, а все девочку из себя строит. А может и не стоит… Может ей, да и Янычу, действительно все это интересно? А вдруг я им завидую? Чему? Да тому, что им еще все интересно, хочется чего-то. А мне? Мне, если честно, давно уже ничего не хочется. Даже женщину. Выпить вот только все чаще тянет. Надо заканчивать. А то так и спиться недолго.

 

1 октября

 

         Праздновали именины жены. Раньше про именины никто и слыхом не слыхивал. А теперь все кинулись отмечать. И жена туда же. Назвала гостей. Еле высидел. Опять обжираловка. А я уже ни в одни брюки не влезаю. Растолстел, живот вон  какой, даже и в пиджаке заметно. Бегать что ли начать? А толку…Да сколько начинал, все бросаю.

         Что-то надо с собой делать. Чуть на Светку не сорвался. Я от ее болтовни через десять минут просто зверею. Она все бубнит, бубнит чушь какую-то, а мне будто по мозгам молоточками – тук, тук, тук. Едва удержался, чтобы не сказать ей: «Замолчи, умоляю, ну сколько можно чушь городить!» В последний момент удержался, ушел в кабинет, посидел минут пятнадцать, остыл. Что Надя находит в этой дуре, просто не могу понять.  И ведь это ее лучшая подруга. Хотя с Надей тоже что-то произошло. Раньше вроде какие-то интересы были, читала много, чем-то занималась. А сейчас лежит целый день на диване, пялится в телик. Смотрит без конца дурацкие сериалы. Придешь вечером домой, а она перед телевизором. Очередная мыльная, только не опера, это бы еще куда ни шло, а мелодрама. Что ни фраза, то перл. Хоть уши затыкай. Только и спасение: уйти  в кабинет или завалиться к себе спать пораньше. Благо спальни разные. А с каких это пор мы по разным спальням разъехались? Да, пожалуй, уж лет пять. И все из-за того же телика. Заснешь, а жена до двенадцати – упивается сериалом. Придет и разбудит. Как только новую квартиру купили, я и настоял на раздельных спальнях. Тем более что к тому времени в спальне мы уж действительно только спали. Когда же мы последний раз… Странно, и не знаешь, как написать-то…. Для всех других вещей нормальные слова существуют. А для самого главного действия, без которого род человеческий уж давно бы вымер, даже глагола нормального нет. Заниматься любовью…. Это выражение и не русское вовсе. Наверное, перевод с французского – «faire l’amour». Или с английского – «make love» . Не все ли равно. На всех языках звучит по-дурацки – делать любовь. Но и то, как перевели, не лучше. Как можно заниматься любовью? Это что —  математика, что ею заниматься надо? Трахаться. Еще почище. Ханжество какое-то, нет слова и все тут. Как же сказать? Значит «спать». Пожалуй, в нашем случае это действительно отражает то, чем мы занимались в последние годы. Мы спали вместе. Но я не спал с ней. И главное, никакого желания не только заняться любовью с Надей, но и вообще переспать с кем-то и не возникало. Хотя нет, я ведь пытался не так давно что-то изобразить с женой, но ничего не вышло. Значит,  я уже импотент? Рановато вроде бы…

         А к другим женщинам я что-то испытываю? Бывало такое, что мне вдруг кого-то захотелось? Пожалуй, нет. А чтобы просто какая-то понравилась? Да никто. Хотя нет, вот в последнее время часто о Вере вспоминаю. На той встрече, когда всё обсудили и ребята ушли, мы с ней  остались, какие-то детали обговаривали. И мне вдруг так не захотелось уходить, нарочно еще о чем-то вспоминал, тянул. Кстати, а ведь у нее тоже именины вчера были. Вера, Надежда, Любовь. Может позвонить, поздравить? Как-никак повод. Тем более, она и в институте именины отмечала. Я даже как-то был у нее дома. Ее бабушку звали Любовью, по отчеству не помню. И у них в этот день был всегда большой съезд гостей. Как же, старая семья. С традициями. Сколько сейчас времени? Половина одиннадцатого. Наверное, можно еще позвонить.

 

2 октября

 

         Вчера полчаса все собирался с духом, но все-таки позвонил. Выглядело это, вероятно, нелепо. Вдруг ни с того, ни с сего звоню практически чужому человеку на ночь глядя и поздравляю с прошедшими именинами. Большую часть времени извинялся за такой неожиданный звонок. Все пытался на ходу сочинить благовидный предлог, объясняющий, с чего это я все-таки звоню. Но в голову ничего не лезло. Надо было заранее придумать. А то получалось, что вдруг что-то нашло, и позвонил. Не похоже это на меня. Вера, вроде, нормально все восприняла и мило со мной разговаривала. Но я почему-то чувствовал себя не в своей тарелке, не мог взять нормальный тон. Закончил и вовсе дурацкой фразой: «Я тебя не шокировал своим звонком?»

 

 

5 ноября

 

         Сегодня было собрание инициативной группы. Я шел на него и немного нервничал, сам не мог понять, отчего. После того моего звонка, мы с Верой не виделись, но перезванивались по поводу книги. Я часто звонил ей, хотя мог бы те же проблемы обсудить с кем-то другим, кто участвует в подготовке рукописи. И ловил себя на том, что мне хочется ее увидеть. И вот, наконец, мы встретились. Мне кажется, я вел себя естественно и ничем не выдал своего волнения. Да собственно, я и не волновался, это не то слово. Просто я был несколько возбужден и разговорчив более чем обычно. Думаю, никто ничего не заметил. Хотел пригласить Веру после собрания в кафе, но так и не решился. А жаль. Следующая встреча будет только после Нового Года. Надо подождать, пока все, кто обещал, напишут материалы для книги. Да и ребята должны прислать свои биографии в конце года.

 

25 ноября

 

         Заходил Василий. Ох, как он мне надоел со своей «never ending love story»[8]. Все один и тот же разговор.

  • Ну, как дела?
  • Плохо.
  • Что так?
  • Опять поссорились
  • Не ссоритесь, а ты ее доводишь постоянно своей ревностью, своими придирками…
  • Так я еще и виноват?
  • Конечно, я уже сто раз тебе говорил, что противно смотреть, как ты ее мучаешь: или женись, или оставь девушку в покое.

Примерно такой диалог с вариациями у нас повторяется уже на протяжении последних четырех лет. Заморочил девчонке голову. Она из-за него бросила своего итальянца, который, вроде, жениться обещал. Во всяком случае, у него она работу интересную имела и деньги приличные. Как его бросила, пришлось с фирмы уйти — итальяшка все закатывал сцены ревности. Наш Василий еще тот фрукт оказался. Ее мучает и сам мучается. Да и всех уже своей историей достал. На последнее собрание – он у нас ответственный редактор книги – пришел подвыпивши, начал всем плакаться, как ему тяжело. И жену он, видите ли, все еще любит. А чего, спрашивается, тогда ушел от нее? И денег у него нет на то, чтобы новую семью содержать, да еще и алименты платить. И вообще, больно Ксения красивая, как бы потом не загуляла. В общем, бред, да и только.

  • Статью про нашего Василия я бы озаглавила «ТТТ», — сказала Вера, когда он ушел.
  • А что это значит? – не понял я.
  • Знаешь, когда я была в Индии, то узнала, что у каждого сикха обязательно должно быть пять предметов, начинающихся на букву «к». Это «кеш» — никогда не стриженные борода, усы и волосы (чтобы прикрывать длинные волосы, им нужна чалма); «кангха» — гребень, помогающий уложить волосы; «кара» — стальной или железный браслет на правой руке; «качх» — штаны особого покроя и «кирпан» — меч. Они, а не чалма, как думают многие, и определяют суть настоящего сикха. Я тогда еще подумала, что суть большинства европейских мужчин можно тоже определить пятью словами. Только начинаются они на букву «т», а не на «к». И определяют суть внутреннюю, а не внешнюю.
  • Интересно, мне что-то ничего такого на букву «т» не приходит в голову.
  • Ну, базовых характеристик три. Подсказываю: они, как и это числительное начинаются на «т».
  • Не знаю, — подсказка мне ничего не дала.
  • Тряпка, трус и трепло.
  • Так…, ясненько. Признавайся, какими еще хвалебными эпитетами ты одарила мужскую половину человечества?
  • Ну, еще очень распространенная — «трахальщик». Не меньше тех, кто вдобавок ко всему «тугодум» или «тупица», как тебе больше нравится. Вот тебе уже и пять основных характеристик современного мужчины. А дальше можешь подставлять прилагательные, начинающиеся тоже на букву «т» — «тщеславный», «тупой»…
  • Слушай, ты прямо мужененавистницей стала….
  • Ничего подобного.
  • А что это ты так обозлилась на род мужской?
  • Уже после десятого интервью, взятого у мужчины, мой интерес к этой части рода человеческого заметно поубавился. После двадцатого – почти иссяк. А теперь, когда я и счет потеряла этим интервью – и пришла в голову эта классификация.

Я долго с ней спорил — как никак, задета мужская честь. Но, придя домой, задумался. Конечно, она все сильно преувеличивает. Ей вообще всегда был свойствен некоторый максимализм. Но Василия она ведь точно обозвала. И вообще много развелось среди мужиков этих «тететешников». В чем тут дело?

У Веры на этот счет интересная теория. Она считает, что мужчин развратил комфорт. Ведь что изначально характеризовало мужчину? Способность переносить лишения. Он часто жил в отсутствии комфорта физического – ведь мужчина значительно больше, чем женщина, находился в пути, вне дома. Будь то время поиска еды, или позже  — время походов, время войн. Не менее, а может и более важно, было его умение мириться с отсутствием комфорта психологического. Он должен был вести себя порой жестоко и даже убивать себе подобных, не воспринимая это, как трагедию. Нынешний же мужчина, избавленный от необходимости бороться, защищаться, сражаться и убивать, конечно, в чем-то выиграл. Но проиграл, по мнению Веры, в главном – утерял свою мужественность. Причем настолько, что стал не способен принимать решения, которые создают для него дискомфорт – физический или психологический.

Занятная теория. Конечно, не все так просто, но что-то в этом есть. Мне кажется, корень проблемы, скорее, в экономических условиях жизни. Мужик по своей сути добытчик. Он должен знать, что он обеспечивает семью и на нем все держится. А последние сто лет один кризис за другим, все шатко, нестабильно. Откуда у мужика уверенность в своих силах возьмется? А у нас в стране мужиков просто как класс извели, заодно с буржуями и кулаками. Советская власть вовсю постаралась уничтожить всякий намек на сильную личность.

Да если так и дальше пойдет, то вскоре мужчины уступят пальму первенства женщинам. Об этом много в последнее время разговоров – женщины, мол, превращаются в сильный пол. И я подумал, что в этом есть своя закономерность. Если следовать Вериной теории, у мужчин исчезает потребность реализовать свою силу в том, для чего она предназначалась – защищать, добывать, завоевывать. В то же время женская сила по-прежнему остается востребованной. Чтобы вынашивать, рожать, выкармливать ребенка, Ну и, конечно, чтобы обслуживать мужчину. Да еще прибавилось куча новых направлений для приложения силы – работа и все те области деятельности и самореализации, что и у мужчин. Вот и получается: у мужчин сужается поле применения силы, а у женщин – увеличивается. Логическим следствием становится не только ненормальное перераспределение ролей в семье, в обществе в целом, но и все возрастающая женская агрессивность. Число женщин, осужденных за преступления, связанные с насилием, возросло в нашей стране, например, в четыре раза.

Ничем хорошим это, по-моему, кончиться не может. Что же станет с обществом, если исчезнет женщина, как символ примирения, умиротворения, усмирения?

 

5 декабря

 

         Последнее время постоянно ловлю себя на том, что думаю о Вере. Мы с ней больше не виделись, да и звонить сейчас нет повода. А рука так и тянется к телефону. Хотя, вроде бы, она не в моем вкусе. Мне всегда нравились женщины славянского типа: светловолосые, высокие, статные, с голубыми или серыми глазами, с крупными правильными чертами лица. А она маленького роста, темненькая и глаза карие. Правда, глаза у нее очень красивые, выразительные. И в них все отражается – радость, грусть… В ней есть что-то цыганское. И вообще она больше похожа по выражению французов на «garcon manqué». Как это перевести? Мужик в юбке? Грубо. И это не то. Не удавшийся мальчишка? Так не говорят. В общем, есть в ней что-то мальчишеское, задорное. Красивой ее не назовешь, пожалуй, интересной. Лицо подвижное, и в этом его главная прелесть. И еще у нее удивительная улыбка. Когда она улыбается, то вся преображается и становится просто очаровательной. Она, безусловно, умна. Пожалуй, впервые я могу это определенно сказать о женщине. Мне интересно разговаривать с ней. Вера всегда находит какие-то интересные аргументы в пользу своей точки зрения. До этого я получал удовольствие от разговоров лишь с двумя — тремя мужчинами, которые могли противостоять мне в спорах. Ей это тоже удается.

         В юности я мечтал встретить женщину, достойную преклонения. Ту, которую мог бы поставить на пьедестал. Сейчас мне все это кажется романтическим бредом, навеянным чтением Бальзака и Стендаля. Так, болезнь переходного периода. Это прошло уже годам к двадцати. Тем более что ничего похожего или даже близкого к идеалу я не встретил.

Жена? Я не столько полюбил ее, сколько завоевал. Она встречалась с моим знакомым. И я в порядке самоутверждения решил попробовать отбить ее. Отбил, но в процессе завоевания, как это часто бывает, сильно преувеличил достоинства объекта моих захватнических планов. Мне даже показалось, что влюбился. К тому же она была из хорошей семьи. Отец принадлежал, как говорили раньше, к номенклатуре. У них была отличная квартира в престижном доме на Котельнической набережной. А я тогда был гол, как сокол. Отец и мать к тому времени уже умерли. Вернувшись из армии, я ютился у старшей сестры, а у той было уже трое своих детей. Жил почти впроголодь на стипендию. Короче, женившись, я почувствовал себя человеком. И хотя очень скоро понял, что любовь к жене была всего лишь влюбленностью, игрой молодой крови, но мы с ней ужились неплохо. За двадцать лет поругались-то всего пару раз. Хотя теперь я иногда думаю, что это от безразличия друг к другу. Ведь очень скоро мы начали жить как бы в параллельных измерениях.

И вот сейчас, встретив Веру, я вдруг подумал: а может, и не нужен идеал? Вот женщина — она мне нравится, меня к ней влечет, мне с ней очень интересно. В общем, образец, вполне достойный внимания.

        

16 декабря

 

         Получил неожиданное приглашение. Позвонил Володя Проклов и сказал, что собирается праздновать пятидесятилетие на горном курорте где-то в Италии. Приглашает на неделю. Закупил на корню какой-то отель, гостям остается оплатить только билеты на самолет. Он может себе это позволить, единственный с нашего курса выбился в настоящие олигархи. А я в институте, да и после какое-то время был чуть ли не ближайшим его другом. Последние годы мы немного разошлись. Дела и интересы разные. К тому же, общения с ним не получается. Он признает только монолог. Да и тот о себе. Володя и его бизнес. Володя и его дома. Володя и его семья. Остается только слушать и изображать по мере возможности восхищение.

Я сразу же отказался от приглашения, сославшись на занятость. Забыл, что день рождение у него 7 января. Рождество. Какие дела, когда вся жизнь в России замирает как минимум на две недели, начиная с западного Рождества. Сказал, что подумаю. Вот и думаю. Мне ужасно неохота ехать. Это же будет бесконечное застолье, выпивон и тусовка. Все то, что я ненавижу. А тем более в компании по большей части незнакомых и неинтересных мне людей. Хотя Володя и заверил, что там будут еще однокурсники.

 

20 декабря

 

         Сдуру проговорился про приглашение жене. Вот она и пристала: поедем да поедем, мы никуда не ездили вместе уже сто лет. Понятно, ей хочется поехать, она в горах никогда не была. Да и права она, я уж и не помню, когда мы вместе ездили куда-то. Пришлось согласиться, скрепя сердце.

 

4 января

 

         Мало того, что не хотел ехать, так теперь придется тащиться одному. Надя заболела. Надеялись, что поправится, а у нее температура подскочила и грипп по полной программе. А уже все обговорено, подтверждено и билеты в кармане. Все-таки попробовал отказаться, но Володя не на шутку обиделся, едва я заикнулся, что не приеду.

 

7 января

 

Пишу уже в гостинице в Италии, в долине Сенале. Это Южный Тироль. А Северный – в Австрии. Отсюда до Австрии всего ничего. Добрался нормально. Отель называется “Вернаго”. Как и город. На мой взгляд, вернее будет —  городишко. Хотя и это громко сказано. Деревушка. Находится она на берегу горного озера. На высоте 1700 метров над уровнем моря. А за озером горы. И озеро, и горы видны из окон гостиницы. Все восхищаются. Не знаю, меня как-то все это не особо трогает. Снега и у нас хватает. Ну, горы. На мой взгляд, пейзаж довольно однообразный. И вообще горы на меня давят. А еще шум все время какой-то. Выяснял. Оказалось, потеплело, начал таять снег и с гор стекают ручьи. Вот они и шумят. Я под этот шум вряд ли засну. Хорошо, что прихватил снотворное.

         Осмотрел гостиницу. Она хоть и четырехзвездочная, но так, ничего особенного. Мог бы Володька и на пятизвездочную раскошелиться. Хотя не удивлюсь, если здесь, в этой дыре, нет пятизвездочных. Деревушка малюсенькая. И чего это его именно сюда потянуло?

Набрал местную прессу, решил, поскольку делать все равно нечего, хоть просветиться, чем они здесь живут. Но местные газетенки оказались на удивление скучными. Типичные наши районные газеты времен застоя. Информация подается настолько обтекаемо, будто у них здесь цензура свирепствует. А может, мы за последние годы так привыкли к крикливости и к претензии на сенсационность нашей прессы, что уже не воспринимаем нормальный материал, поданный сдержанно и объективно?

         Только одну статью прочел с интересом. Оказывается, наша деревня находится неподалеку от того места, где десять лет назад был найден знаменитый «ледяной человек». В сентябре 1991 года на одном из перевалов на высоте чуть больше трех тысяч метров альпинисты обнаружили тело вмерзшего в лед человека. Сначала думали, что это очередной неудачливый покоритель вершин, погибший под лавиной или просто в результате несчастного случая. Но после экспертизы разразилась сенсация: выяснилось, что этому человеку больше 5000 лет и жил он примерно в 3350 – 3100 году до нашей эры! А это медный век! О бронзовом, который идет вслед за ним, мы мало что знаем, а уж о медном – и подавно. А тут человек —  и почти целехонький! То-то ученые возрадовались. Свое имя — «Ледяной Отци» — он получил по названию гор, в которых был найден – “Otztali Alps”. Его тело сохранилось удивительным образом. Дело в том, что этот доисторический покоритель вершин упал в расщелину. Его тело оказалось как бы замурованным в ледяной кокон, который потом на долгие века занесло многометровым покровом снега. В последнее время ледники везде катастрофически тают. Растаял и тот, под которым покоился «Отци».

О «Ледяном Отци» везде пишут, потому что сейчас своеобразный юбилей – тринадцать лет со дня находки. Но и еще потому, что вокруг бедного ледяного человека начался нездоровый ажиотаж. Дело вот в чем. Какое-то время назад «Ледяного Отци» размораживали, чтобы взять образцы тканей, и выяснилось, что он находится в отличном состоянии. Так вот, теперь дирекцию музея, где хранится тело, осаждают многочисленные женщины, которые желают ни много, ни мало, как заиметь ребенка от доисторического человека. Теоретически искусственное оплодотворение его размороженной спермой вполне возможно.

         На меня вся эта история произвела странное впечатление. «Ледяной Отци» – он живой или мертвый? С одной стороны, он, вроде, давным-давно уже умер. А с другой – его клетки, органы, всякие там ДНК, сперматозоиды, если их разморозить, вроде как живые. И страсти вокруг него разгорелись, как вокруг живого человека. Все строят догадки, почему он оказался так высоко в горах? Ученым удалось установить, что примерно в течение четырех недель, предшествовавших смерти, он сильно переживал по какому-то поводу. Выражаясь современным языком, жил в стрессе. Чем был вызван этот стресс? Можно только строить догадки.

         Заканчиваю писать. Совсем забыл, что сегодня русское Рождество и по плану светских мероприятий, врученному мне по приезде Володиной секретаршей, все должны его праздновать вместе в ресторане.

 

8 января

 

         Вчера в баре меня ожидал приятный сюрприз. Вера тоже здесь.

Говорит, что Володя давно уже подбивает ее написать в «Мир деловых людей» — о нем, о его компании. Хочет, чтобы и сие грандиозное мероприятие по празднованию дня рождения тоже было отражено в прессе. Я сначала удивился: что за дешевое тщеславие. Но Вера находит: это вовсе не глупая идея. Нотка гламура, как теперь выражаются, придаст его образу дополнительную притягательность. Я очень рад, что встретил здесь Веру. Сердце колотиться не начало, но я вспомнил о его существовании, поскольку застучало оно явно сильнее обычного. По-моему, она тоже была рада меня видеть. Во всяком случае, лишь несколько раз отходила к кому-то поздороваться, а потом возвращалась ко мне. Хотя, может быть, дело в том, что здесь я ее самый давний знакомый. И ей со мной легче, не надо напрягаться. Мне тоже с ней удивительно легко. И интересно. О чем мы только с ней вчера не говорили! Расстались далеко за полночь.

         А сегодня утром решил пробежаться. Только завернул за угол гостиницы, как нос к носу столкнулся с Верой. Два часа прогуляли с ней по горам. Странно, я не большой любитель прогулок. Особенно зимой. А тут гулял, и даже не хотелось возвращаться в гостиницу. И что удивительно, я как будто только сегодня увидел, до чего же здесь красиво. Всегда думал, что на открытках и фотографиях с видами зимних горных курортов все приукрашивают. На самом деле наяву еще красивее. Какая отсюда панорама на Альпы открывается! По мнению Веры, а она на многих горных курортах побывала, здесь один из красивейших видов. Что уж говорить обо мне. У меня впервые за многие годы дух захватило.

         Странно, что вчера все это на меня не произвело никакого впечатления. Вера на меня так действует, что ли?

 

10 января

 

         С утра Вера потащила меня на экскурсии. Она больше моего знает про этого ледяного человека, уже писала о нем. И теперь задалась целью осмотреть все местные достопримечательности, связанные с Отци. Где мы только не были! Сначала пошли по специальному маршруту в долину Тиза, где он и был найден. Туристов полно. Воистину не зарастает народная тропа к замерзшему неандертальцу, или кто он там был.

Вернулись под вечер, едва передохнул, и уже надо было готовиться, как теперь модно говорить, к вечеру «gala»[9] — чествованию юбиляра. Крикливо разодетая толпа, оглушающая музыка, обжираловка, примитивное варьете – даже сюда умудрились притащить новорусский вариант тусовки. И опять этот вездесущий Отци. Все шоу вертелось вокруг него. Ведущий – этакий вариант советского массовика-затейника – был замаскирован под Отци. Зрелище, надо сказать, не для слабонервных, учитывая, что этот Отци – настоящая мумия. А под конец притащили огромный торт-мороженое, украшенный фигурой ледяного человека.

Сбежал бы, куда глаза глядят, если бы не Вера. Слава богу, удалось поменяться с кем-то местами, и мы оказались за столом рядом. Ей явно это все тоже было не по вкусу. Пару раз уходили посидеть в баре в относительной тишине. Поздно ночью начались танцы. Я никогда не танцую, а Вера – так любительница. И танцует хорошо, хотя мало кому удается в этих современных танцах не казаться смешным. На последний танец вытащила меня, несмотря на мое сопротивление. Мне было все равно, как мое топтание на месте будет выглядеть со стороны. Главным было то, что я смогу обнять Веру. Вот в чем прелесть «медляков», как мы их называли в молодости.

А когда танец кончился, Вера вдруг поцеловала меня в щеку. И сразу ушла. А я еще, наверное, минуту стоял, как идиот, и не мог сдвинуться с места. В каком-нибудь дурном романе, написали бы: «Ее поцелуй пронзил его будто током». Жуткая фраза. Но самое интересное, что именно это я и испытал. Прошла уже ночь, половина следующего дня, а я все чувствую ее поцелуй на своей щеке.

         Утром помчался на завтрак в надежде увидеть там Веру, но не застал. А может, она приходила раньше. Слонялся по отелю, ходил  туда, где мы гуляли, но так и не встретил. А позвонить ей или пойти постучать в номер почему-то никак не могу решиться.

 

11 января

 

         Вера сама вчера позвонила мне в номер после обеда и предложила пойти погулять. Помчался на всех парах. Будто мальчишка на первое свидание.

         Погода была удивительная. Мы не столько гуляли, сколько обнимались и целовались. Пять минут пройдем и замрём под очередной елкой, засыпанной сверху донизу мелким и рассыпчатым, как сахарная пудра, снегом. Все вокруг было белое и пушистое: земля, облака. И Вера была сегодня тоже вся светлая: бежевая шубка, такого же цвета пуховый платок, скрывавший ее темные волосы, бледное лицо. И под стать вкраплениям коричневого цвета в пейзаж – темных прогалин земли, высовывавшихся кое-где из-под подтаявшего снега – ее карие глазищи в нескольких сантиметрах от моего лица. А когда мы целовались с открытыми глазами, то ее глаза сливались и казались одним большим глазом, глядящим глубоко вовнутрь меня.

  • Ты похожа на инопланетянку, — не удержался и сказал я .
  • Да, придется признаться, — рассмеялась она, — я прибыла с планеты Венера со специальным заданием: выяснить, возможно ли растопить твое замерзшее сердце и внушить тебе любовь.
  • А что, я действительно такой отморозок?
  • Ты что, какой же ты отморозок! Это слово означает совсем другое!
  • Я знаю, шучу. Но все равно отморозок – это ведь человек, у которого душа заледенела.
  • Нет, у тебя душа не заледенела, вон, сколько в тебе тепла. Но когда я тебя увидела — тогда, на вечере — ты меня действительно поразил. Я же помню, какой ты был раньше. А тут…
  • Что?
  • Ну, ты был действительно весь такой заторможенный, оцепенелый. Нет, самое верное слово — замерзший. Хотя руки и губы у тебя такие теплые…
  • Ну вот, все как положено: сам я теплый, значит сердце холодное.
  • Не похоже.
  • Почему?
  • Уж больно жаркие у тебя поцелуи. Я от твоих поцелуев, хоть и не из снега сделана, но все равно таю. Поцелуй меня еще…

Когда вернулся в номер, раздался звонок. Звонила жена. Оказывается, она звонила уже несколько раз. Волнуется, куда я пропал. А я даже и не вспомнил о ней за эти дни. Кошмар. Я что, влюблен? Чепуха. В моем возрасте… Но тогда что это? Господи, да не хочу я ни о чем думать. Я только и делал, что думал последние годы. Жил, как автомат. Голова работала, как компьютер, а сам ничего не ощущал. Ни радости, ни печали – никаких эмоций. Действительно, не человек, а ледышка какая-то. А с Верой я просто ожил, почувствовал себя человеком. Будь что будет. Не хочу ни о чем думать. Не желаю.

 

12 января

 

         Вера только что ушла. Ее разыскивает Володя. Хочет за обедом с ней что-то обсудить.

Это была наша первая ночь. Вернее, ночь и полдня. Сейчас уже два часа. Неужели так много времени прошло? Ну почему, когда ты счастлив, время летит, как ядро из пушки. Да я вообще думал, что уже ни на что не способен. Столько лет не только не занимался любовью, но даже не было и никакого желания. А тут – откуда что взялось! И вообще это было не похоже ни на какие мои прежние ощущения от секса. Я впервые понял, что такое всепоглощающая нежность к женщине. Мне хотелось ее ласкать и гладить до бесконечности. Уже это было наслаждением. 

Писать не хочется. Ничего не хочется. Нет, хочется только одного: чтобы она побыстрее была опять здесь, рядом со мной…

У нас еще два дня. Вернее, полтора. Полдня сегодня и целый день завтра. Правда, завтра – старый Новый год, и предстоит последнее, как говорят, грандиозное мероприятие. Может, не пойти? Хотя Вера должна быть, ей же придется все это описывать.

 

15 января

 

         Вчера вернулся в Москву. Сегодня суббота. Злюсь ужасно, жена дома, и я даже позвонить не могу. Вчера вечером не выдержал и вышел прогуляться. Смог по мобильнику позвонить Вере. Все-таки стало легче.

Три последних дня в Австрии (в Италии?)мы практически не расставались. И мне было хорошо, как никогда раньше. А ведь обычно хочется побыстрее остаться одному. Я себя чувствую хорошо только один. А теперь я считаю часы до понедельника, когда смогу ее увидеть.

Вспомнил нашу последнюю ночь вместе, тринадцатого. Вернее, даже не ночь, а утро, так как празднование началось в полночь и затянулось до четырех часов, и мы все никак не могли уйти незамеченными. Но когда, наконец, оказались вдвоем, то вся усталость, все раздражение от бездарно потраченного вечера, вмиг улетучились, и я опять был счастлив. До сих пор вижу ее чудные бездонные глаза на запрокинутом лице. И в этих глазах, как мне тогда показалось, тоже было счастье.

 

17 января

 

         Вчера в воскресенье наконец удалось увидеться. Встретились в кафе на Пушкинской площади, благо это недалеко и от ее дома, и от моего. Пошли прогуляться по Гоголевскому бульвару. Оба немного смущенные. Там в горах, в гостинице мы вроде уже сроднились за эти несколько дней. А здесь все другое, и поначалу возникло какое-то чувство не то что неловкости, а скованности, что ли. Я долго не решался ее поцеловать. Даже взять за руку и то уже было счастьем. А руки – ледяные. Засунул ее руку в свой карман и там отогревал. Так и гуляли. Разговаривали. Оба старались не касаться того, что произошло там, в Италии. Хотя нет, как раз Италия, а вернее тамошний горный воздух стал первой темой нашего разговора.

    Мы шли по бульвару,  где  дышать было просто нечем. В молодости я любил здесь гулять. А теперь с двух сторон машины едут в два, а то и в три ряда. Оба вспомнили, как замечательно дышалось в горах. Хоть чуть-чуть вздохнули, когда дошли до Арбата и побрели по его переулкам. Проходили мимо одной отреставрированной церквушки, и тут Вера рассказала забавную историю из студенческого прошлого. Она тогда очень увлекалась старинной русской архитектурой и часто ходила осматривать немногочисленные сохранившиеся московские церкви. И вот в один из таких походов с ней увязался ухажер, парень с нашего курса. А эту церковь тогда реставрировали, она в лесах стояла. Кстати, высокая довольно церковь. Ну вот, Вера и решила по лесам наверх забраться. Парень отговаривал, но когда она полезла, не захотел перед ней пасовать, тоже полез. Вера говорит, что вид с церкви открывался замечательный, и она решила его набросать в блокнот для своей серии зарисовок о русской старине. Она тогда занималась в художественной студии и готовилась к выставке. А я и не знал, что Вера еще и рисует. Ну вот, сидят они там, наверху, и вдруг слышат: милицейская сирена, голоса внизу. Кто-то кричит: “Там, там они, вон, смотрите! Баба и мужик!”И Вера с парнем видят, что милиционеры вверх полезли. Как потом выяснилось, какие-то бдительные бабули, которые сидели на лавочке у дома напротив, милицию вызвали. А дальше, как рассказывает Вера, вот, что было.

         “Я хохочу, мне почему-то очень смешно сделалось. А милиционеры наверх залезли, все вокруг осмотрели, заставили нас спуститься, на полном серьёзе обыскали, блокнот мой отобрали и отвезли нас в милицейский участок. А там нам допрос учинили. Зачем мы на церковь забрались, что там делали и что зарисовывали. Их почему-то больше всего насторожил мой блокнот.

  • Я художница, зарисовывала вид! – говорю им.
  • Да у вас тут вон вся местность занесена в блокнот, — тычут мне под нос «вещдок».
  • Ну и что? Это вид старой Москвы!
  • Кто знает, что вас интересует. Говорите, вид, а сами вон разные объекты срисовываете. Там у вас на одном рисунке даже и Кремль виден.

В общем, записали нас в шпионы. Заперли в какой-то комнате. Я от смеха просто умираю. Зато мой приятель, чувствую, умирает от страха. Он его нежных чувств и следа не осталось. Накинулся на меня.

  • Это все ты! И чего тебя туда понесло!
  • Да чего ты испугался? Интересно даже, приключение!
  • Будет тебе приключение, когда из института выгонят.
  • Вот еще! Милиционеры вполне ничего. Туповаты малость, но не звери же. Посидим — и выпустят.
  • Выпустят, как же. А если даже и выпустят, то уж в институт сообщат, будь спокойна. Они же несколько раз сказали, что мы не имели права лезть на объект, так как там русским языком написано: “Вход на территорию стройки запрещен!”
  • За то, что в милицию забрали, сразу и выгонят?
  • Ну, ты даешь! Ты откуда свалилась, с Луны? Да привод в милицию – это ЧП! И за меньшее выгоняли.

Так мне он надоел, что я не выдержала и упросила милиционера разрешить мне позвонить. Позвонила отцу – терпеть не могла его в свои дела ввязывать. Если бы сама там была – ни за что бы этого не сделала. Ну, а тут этот тип просто меня достал. Отец приехал, объяснил, что к чему, не шпионы они, мол. Поручился за нас. И нас отпустили. Папа меня потом не ругал. Только сказал: “Во-первых, взрослеть надо, наконец, а во-вторых, кавалеров уметь выбирать. Твой-то нынешний от страха чуть в штаны не наделал”. Не знаю, как насчет того, чтобы повзрослеть, но кавалеров я с тех пор действительно выбирала поосмотрительней”.

         Эта история мне очень понравилась, так как в ней — вся Вера. Она до сих пор такой же осталась. Авантюризма в ней с годами не поубавилось. А наивности, как ни странно, даже прибавилось. Причем, наивности какой-то детской. Я ее все больше воспринимаю не как взрослую женщину, а как девчонку, что ли. Даже называть ее стал то деточка, то малышка. И вовсе не потому, что она маленького роста. Есть в ней, как ни странно для столь преуспевающей журналистки, неуверенность в себе, незащищенность. И нет ни грамма хитрости. Открытость тоже какая-то детская. Так и хочется ее оберегать, заботиться о ней. Я даже подумал: может, меня это притягивает, поскольку во мне проснулся нереализованный отцовский инстинкт? А что, вполне возможно. Мстит мне природа. Ведь когда мы с Надей поженились, она мечтала о детях. А я сначала не хотел, потому что условий не было. Потом условия были, но мне все равно не хотелось детей. Может, потому, что я Надю не так уж любил? Наверное, мужчина не может абстрактно хотеть детей вообще,  а только от женщины, которую он действительно любит?

 

20 января

 

         Вчера встречались после работы у Веры. Ее муж в очередной экспедиции. А сын уже заканчивает мединститут и полгода где-то в глубинке на практике. Так что есть, где встречаться. А то я все ломал голову, как быть. Все-таки в гостиницах время проводить не очень хотелось, от этого отдает чем-то банальным и вульгарным. Правда, я себя не очень уютно чувствую в чужой квартире. Тем более что муж глядит ото всюду с фотографий. Да и вообще у них не квартира, а музей. Он из каждой экспедиции привозит какие-то уникальные бивни, шкуры, полуразбитые доисторические горшки, черепки и прочую чушь. Образ героического мужчины – вечно в походах, в снегах, в холодах. Хотя, возможно, он и в пустынях копается. Что это? Я, никак, ревную?

         Предложил Вере снять квартиру и там встречаться, но она не захотела. Сказала, что во встречах на съемной квартире, есть что-то унизительное. И вообще это типичный признак адюльтера. Я не стал возражать, но сам подумал: а как же она представляет себе то, что у нас с ней происходит?

 

5 февраля.

 

         Сегодня получил ответ на свой вопрос. Мы вместе ужинали в ресторане. Мне сразу же показалось, что Вера какая-то неспокойная, нервная. Сначала много смеялась, шутила. А потом стала чересчур серьезной. Под конец ужина вдруг заявляет:

  • Ты знаешь, я все думаю, может, лучше прекратить наши встречи?
  • У тебя дома? Ты хочешь все-таки, чтобы я снял квартиру? — я даже не понял сначала, что она имеет в виду.
  • Нет, совсем.
  • Это еще почему?
  • А ты что, не понимаешь?
  • Нет, по-моему, все у нас здорово.
  • Слишком…
  • Что значит слишком?
  • То и значит. Слишком все хорошо, и потом будет также чересчур больно.
  • С чего это вдруг тебя сегодня на трагизм потянуло? – я просто не знал, как реагировать на такие странные речи.
  • Да не сегодня, а последнее время мне все яснее становится, что зря мы во все это ввязались.
  • Господи, ну что ты такое говоришь: «ввязались»? Как будто в какую-то дурную историю или авантюру.
  • Да лучше бы в авантюру. А то, что между нами происходит, это, к сожалению, очень серьезно. Странно, что тебе это еще не ясно. А раз серьезно, то и страдать потом придется по-настоящему, всерьез. Давай прекратим все это, пока мы еще не слишком привыкли друг к другу. Сейчас легче порвать. А будет все сложнее и сложнее. И чем дольше мы будем вместе, тем сильнее потом будем страдать, когда расстанемся.

Еле-еле удалось ее успокоить и сменить тему разговора. Ну, почему женщинам непременно нужно все портить своими  рассуждениями? И почему сразу нужно впадать в трагизм? Сейчас так все здорово. Я за долгие годы впервые наконец живу, дышу полной грудью, даже улыбаюсь. Тут недавно шел по улице и, сам не знаю отчего, улыбался. Две девушки проходили мимо, посмотрели на меня и как засмеются. Наверное, действительно странное зрелище, когда идет такой вот бурундук, вроде меня, и непонятно чему улыбается. Не хочу я ни о чем думать. Всю жизнь только и делал, что думал, анализировал, размышлял, теоретизировал. Надоело. Хочу просто жить и быть счастливым.

Счастливым? Странно, все время это слово ко мне возвращается. Видимо, Вере действительно дано делать меня счастливым. А если это так, то в одном она права: это, конечно, не адюльтер, а что-то гораздо более серьезное.

 

15 февраля

 

Счастье опасно. Человек либо глупеет, либо впадает в детство. Как еще можно объяснить то, что я сделал, например, сегодня. Проснувшись утром, послал Вере по мобильнику послание следующего содержания:

 “С добрым утром, дорогая!

Глазки открывай!

Чтобы день твой был хорошим,

Солнышко встречай.

Потянись в кроватке сладко,

Мило улыбнись

И меня не забывая,

Поскорей проснись!”

 

18 февраля

 

Вера в чем-то женщина до мозга костей, но далеко не во всем. Вот, например, в магазины терпеть не может ходить.. Для нее это — просто испытание. Я тоже не большой любитель, но если надо что-то из продуктов купить или, скажем, вина, то всегда готов. А она скорее будет голодать, чем сходит в магазин. Да и вещи покупает как-то на ходу. Бывало, бежим мимо магазина, она увидит что-то, ей понравится, заскочит и купит. Не то, что моя жена. Для той магазины – это лучший отдых и развлечение. Мало ей будней, так она по субботам меня заставляет с ней в магазин отправляться. Говорит, что тяжело ей самой сумки таскать. Да разве нам нужно так много продуктов, для двоих-то? Думаю, что для нее – это просто ритуал. Субботний выход с мужем в магазин.

 

20 февраля

 

В наших отношениях с Верой появился какой-то совершенно ненужный надрыв. А все она. Один день весела, обворожительно смеется, дурачится, как девчонка. Тогда все легко и просто. В другой раз я, едва завидев ее, понимаю, что сегодня мне в очередной раз предстоит выдержать психическую атаку. Она максималистка.. Мы и так каждый день видимся. Порой по два, по три раза. Иногда я приезжаю к ней завтракать, когда ей не надо бежать с утра на работу. Несколько раз в неделю вместе обедаем в каком-нибудь ресторанчике. Ну, и каждый вечер практически вместе. Даже по субботам и воскресеньям мне удается выбраться из дома под разными предлогами. Пару раз на целый день уезжали за город – то просто гуляли, то катались на лыжах. Вера большая любительница экскурсий. Однажды провели вместе даже субботу и воскресенье — ездили в Ярославль, осматривать какие-то старые монастыри и церкви.

Но нет, ей этого мало. Хочет заполучить меня в свою безраздельную собственность. Так сегодня и сказала. Я все больше убеждаюсь, что она не только открытый, но и прямолинейный человек. И если открытость ее меня трогает, то прямолинейность, да еще в совокупности с максимализмом,  раздражает. На днях заявила, что муж приезжает на неделю, и она собирается все ему рассказать. Начала уговаривать меня сделать то же самое. Еле отговорил и успокоил. Да у меня и в мыслях до сих пор не было что-то менять в своей жизни, к тому же таким радикальным образом.

 

8 марта

 

         Дурацкий женский праздник. Всегда терпеть его не мог. Жуткое ханжество. Муж с трудом выносит жену. Целый год с ней скандалит, а в этот день бежит сломя голову за подарком, на худой конец – за цветами и лицемерно изображает любовь и преданность. Никогда ничего не дарил ни жене, ни знакомым женщинам в этот день. Принципиально. А тут что-то на меня нашло: купил корзинку цветов и стал названивать Вере. Хотя мы с ней договорились, что пока ее муж в Москве, видеться не будем. Она  настояла. Я, честно говоря, не ожидал, что это окажется для меня так сложно. Всю неделю места себе не находил. Мобильный просто возненавидел. Только и делал, что смотрел: не пришло ли послание, не было ли звонка, вдруг из-за шума на улице не услышал. Осталось всего два дня потерпеть, а мне невмоготу.

Кто-то назвал любовь болезнью. Я никогда не мог понять этого сравнения. А теперь понял. Когда я не вижу Веру, или хотя бы не слышу ее голоса, мне не просто грустно. Мне кажется, что я болен. Состояние – нечто среднее между депрессией и гриппом,  И только встретившись с ней или хотя бы поговорив по телефону, чувствую себя лучше. Она становится единственной панацеей от возникающей немощи. Эта удивительная болезнь, уникальная. И причина заболевания, и лекарство от него – одно и то же. Хотя нет, почему же уникальная? Ведь, например, чтобы уберечь человека от оспы, ему делают прививку сывороткой, в которой содержится вирус той же самой болезни.

Дозвонился. Уговорил ее выпить вместе кофе. Но ничего хорошего из этого свидания не получилось. Ну, увидел ее, только теперь еще тяжелее. Она такая вся искусственно-холодная, чужая. Едва разговаривала. Цветы еле упросил взять. Что же это такое?

 

15 марта

 

         Встреча после отъезда Вериного мужа была сумасшедшей. Как будто мы год не виделись. Я знал, конечно, что очень соскучился, но когда почувствовал снова запах ее кожи, прикосновение ее губ на своей щеке, а потом, когда обнял —  ощутил всю ее,  каждую клеточку ее тела. Мне иногда кажется, что мы не просто растворяемся друг в друге. Никогда в жизни ничего подобного ни с одной женщиной не испытывал. Так и вертится на уме вопрос, словно название того старого советского фильма: «А если это любовь?»

Во всяком случае, мне вдруг, едва ли не впервые в жизни, захотелось ребенка, и именно от Веры. Нет, не захотелось, неверно я написал. Наверное, захотеть может женщина. Просто сегодня, когда я еще был с ней, у меня вдруг возник вопрос: а какие бы у нас с Верой были бы дети? И я сказал ей об этом. А она, как ни в чем ни бывало, заявляет: если ты готов к такому шагу, то я, мол, согласна. Но, естественно, если мы действительно будем вместе. Для меня, конечно, вопрос о детях чисто теоретический – какие дети в нашем возрасте. И вообще женщинам после сорока опасно рожать. Но потом, уже дома, все время об этом думал. Наверное, неплохие детишки бы получились. Даже сон на эту тему приснился. Будто я строю на берегу моря замок из песка, а рядом ползает малыш с совочком и пытается мне помочь. Дурацкий сон, но проснулся счастливым, как никогда.

 

16 апреля

 

         С Верой не расслабишься. Меня поджидал неприятный сюрприз. Уже с утра Вера не отвечала на мои звонки – ни по домашнему телефону, ни по мобильному, ни когда я звонил ей на работу. Пришел к себе в офис, открыл компьютер, а там письмо от Веры.

«Бывают дни, когда происходит столько, сколько не случается и за год. Такой день был  сегодня. В смысле эмоций, откровений и… прозрений. Прекрасный день, который мы провели вместе. И это было такое счастье… А потом ты задал вопрос: почему люди не ценят то, что имеют? Я, если ты помнишь, ответила: потому, что если это настоящее, то ты уже не хочешь, а вернее, не можешь довольствоваться урывками этого счастья. Чем лучше, тем труднее, когда этого нет. Когда ты ушел, я долго думала. Как ты уже знаешь, водится за мной, к сожалению, этот грех – надо мне во всем разобраться, все проанализировать. И на сей раз я поняла: у нас опять несовпадение циклов. Как вначале. Мне уже все ясно. Я знаю, чего я хочу. А ты еще нет. А может, знаешь, но не хочешь, а вернее, не можешь быть со мной так, как я этого хочу. И еще я поняла, что если это все так и будет продолжаться, то я стану выглядеть все менее и менее достойно, как это было сегодня вечером. Начну на тебя давить, уговаривать. А это унизительно. И этого я больше всего не хочу. Никогда в жизни ни перед кем не унижалась.

Вдруг вспомнила фразу, сказанную тобой в ответ на мой вопрос о том, почему ты не можешь уйти от жены. Ты тогда заявил: «Она ни в чем не виновата». А кто виноват? Помнишь, я часто задавала тебе вопрос: кто же все начал? И получалось, что я. Хотя разве кто-то виноват в том, что полюбил? Скорее, это не вина, а, как в моем случае, и счастье, и беда одновременно.

Пока у меня еще есть силы, я должна сделать все, чтобы эта ситуация не выродилась в нечто трагикомическое, а вернее, мелодраматическое. Мужчина, разрывающийся между любовью и долгом. Это так банально и печально, а в нашем возрасте еще и смешно. Я не хочу, чтобы ты мучился. Да и я сама ненавижу мучения, ведь я человек по натуре очень жизнелюбивый. А последнее время я  только тем и занимаюсь, что мучаюсь, с небольшими перерывами на время наших свиданий.

Давай закончим нашу прекрасную историю любви на высокой мажорной ноте. Тем более, что мы провели вместе почти три чудесных месяца. Три месяца счастья. А прекрасных минут, часов, дней… У кого-то и за всю жизнь столько не наберется!

Целую тебя столько раз, сколько я поцеловала за все эти месяцы. Надеюсь, этого хватит, чтобы ты вспоминал обо мне с теплотой и чуть-чуть с любовью”.

         Что я почувствовал, когда его прочитал? Даже не пойму. Скорее, недоумение. Ну почему эти женщины, даже лучшие из них, все должны усложнять?. Ну, что ей от меня надо? Я провожу с ней больше времени, чем в семье. А ей этого, видите ли, мало. Женщины, все-таки, гораздо большие собственницы, чем мужчины. И что, я должен теперь бросить жену? Но это невозможно! Почему я брошу ее? Потому что полюбил другую женщину? Это жестоко. Тем более, она совершенно не способна жить самостоятельно. У нее ни работы, ни детей, ни любимого занятия — ничего. Жена просто погибнет без меня. Неужели нельзя обойтись без жестокости?

 

20 марта

 

         Несколько дней Вера избегала меня и не отвечала не звонки. А в четверг от тоски и оттого, что просто не знал, куда себя девать, я пошел на одну дурацкую презентацию. Она почему-то тоже оказалась там. Стоило мне увидеть ее, как я уже не мог понять, как терпел ее отсутствие все эти дни. Она потом призналась, что испытала то же самое. В результате с этой тусовки мы тут же уехали и оказались у нее. Я думал, что острее, чем раньше, нашу близость уже невозможно чувствовать. Оказывается, возможно.  Появился какой-то надрыв. Не было двух отдельных людей, а было одно нераздельное целое, какой-то сиамский близнец, два сросшихся человека, которым невозможно разделиться. Но в этом не было ничего патологического. Наоборот, было ощущение, что только так и должно быть. Интересно, а настоящие сиамские близнецы воспринимают свое слияние друг с другом как нечто органичное или как что-то противоестественное, как это видится людям со стороны? А может, им это кажется чем-то совершенно органичным? Поэтому, возможно, так часты случаи смерти близнецов после разделения, а вовсе не из-за каких-то физиологических проблем. Они просто психологически не могут быть отдельно друг от друга. Для них норма – в единстве друг с другом. Ведь что такое норма? Кто такие нормальные люди, и есть ли они вообще? Но то, что мы с ней оба не совсем нормальные – это точно. Хотя я никогда не подозревал, что способен потерять голову.

 

15 апреля

 

         Очередной длинный и неприятный разговор с Василием. Если бы он не был моим другом и к тому же партнером, ей богу, послал бы его уже давно куда подальше. Надоел он уже всем до предела. Я не представляю, как эта его Ксения все терпит. Он ее измучил до предела. На днях она заходила к нам на работу – похожа на привидение. А она ведь совсем молоденькая,  думаю, чуть за тридцать.

А он? Был, вроде, нормальный мужик – неглупый, энергичный, веселый. А теперь что? Пьет не на шутку, вечно в миноре, всегда несчастный. А все отчего? Замучил не только Ксению, но и себя своей неспособностью решиться на что-то. Не хочешь жениться — отпусти девчонку, нечего за нее цепляться. Это как на рынке: есть товар, хочешь – бери, не хочешь – проходи. Я с ним поссорился вчера. Сказал все, что о нем думаю: тряпка он, права Вера.

Куда только ум весь его подевался? Пропивает он  его потихоньку. Удивительно слеп бывает все-таки человек. Ведь он болен, а рядом лекарство, вот оно – бери и пей. Все просто и ясно.

 

20 мая

 

         Эти два месяца были какими-то ненормальными. Мне пришлось уехать на неделю в командировку. Книжная ярмарка во Франкфурте. Там у меня были важные встречи с немецкими партнерами. Нельзя было отменить. Вел себя как мальчишка. Уходил с переговоров, чтобы позвонить Вере. Если не удавалось дозвониться, то не мог ни на чем сосредоточиться. Смотрел на бумаги и ни фига не видел. Когда я не вижу ее, то мне нужно хотя бы слышать ее голос.

         Приехал – еще одна сумасшедшая встреча. А когда уходил, впервые увидел ее плачущей. Пытался, как мог, успокоить. Долго разговаривали. Мне показалось, что под конец она вняла моим доводам и успокоилась. Но на следующий день – опять письмо. Уже что-то вроде ультиматума. Или —  или.

“Все, что ты говорил вчера, звучало совершенно в унисон с тем, как я и представляла ситуацию. Все-таки мужчины умудряются остаться во многих отношениях такими детьми, что просто диву даешься.

         Твои слова – это просто какой-то детский лепет. С одной стороны – взрыв эмоций: «меня трясет и мутит», «накал нервов», «головы воспалены» и прочее, а с другой – не менее беспомощные вопросы – «что я должен делать?» «завтра пойти под венец?» «неужели нельзя без жестокости?»

Неужели, дожив до седых волос, ты до сих пор не понял, что за все в жизни надо платить? А тем более за попытку быть счастливым.

Ты хочешь решить проблему так, чтобы совесть твоя осталась чиста. Не готов жить с бременем вины. Но учти, оно будет в любом случае. Или перед женой, или передо мной и собой.

Не хочешь поступиться частичкой своего душевного комфорта. Слишком ты его любишь, как все современные мужчины. Помнишь наш разговор зимой?

         А я по сравнению с тобой чувствую себя просто столетней умудренной жизнью старухой. Я ведь с самого начала пыталась тебе дать понять, что это не детские игры на лужайке. Что все это очень и очень серьезно. И чем больше я говорила и призывала тебя задуматься, тем больше ты отмахивался. От всех моих предупреждений.

         Ты задал мне нелепый вопрос: да как же ты можешь уже знать, чего ты хочешь, ведь мы знакомы всего два месяца? Да я почти с первых дней, еще очень мало зная тебя, чувствовала все то, чему позже находила подтверждение. Поэтому, возможно, так и боялась продвижения вперед и делала попытки остановиться. И мне смешно слышать от тебя такой запоздалый призыв: «давай постараемся не делать поспешных поступков».

         А эта твоя беспомощная фраза: «Я люблю тебя, но и жену тоже, только иначе, чем тебя». Мне с мужем тоже очень нелегко расстаться. Когда он в Москве, мы с ним проводим много времени, у нас больше совместных занятий и интересов, чем, насколько я могла судить, у вас с женой. И спим мы в одной постели. Даже иногда еще хоть каким-то сексом  занимаемся.

Еще есть сын, который обожает отца. И у меня все основания опасаться, что, узнав о моем намерении расстаться с мужем, он может отреагировать не самым лучшим образом.

         Тем не менее, я готова заплатить по тому счету, который мне будет предъявлен, для того, чтобы сохранить то, что нам подарила судьба. И не просто сохранить, а вновь и вновь пережить те моменты, которые ты как-то очень здорово назвал «озарениями счастья».

 Свой выбор я уже сделала. А ты — нет. В этом  вся разница. И я это знаю уже давно, отсюда то, что ты называешь «гранью безумия» в моем поведении. Ты вчера сказал, что я чего-то недопонимаю в твоем поведении, хотя и берусь за тебя делать выводы. Это неправда. Я прекрасно чувствую все твои настроения. И ты мог в этом не раз убедиться. Я не просто чувствую, я знаю, что ты не хочешь, не готов, не можешь, не созрел, не выстрадал… – все что угодно, но «не». Недавно я подумала, что, возможно, у тебя не достает сил принять такое решение. Тогда это трагично. Ведь в моей жизни уже есть один слабый мужчина, и мне вовсе не нужен второй такой же.

          У меня не тот характер, не та нервная система, не тот возраст, и не тот прошлый опыт, чтобы позволять этой истории затянуться. Я не хочу, чтобы наши отношения разрушили меня, как личность, или просто отравили те немногие годы, которые я надеюсь еще “profiter de la vie”[10].

        

22 мая

 

Сегодня вечером тяжелый, даже мучительный разговор. Пообещал поговорить с женой. А сам, чем больше об этом думаю, тем меньше представляю, как это сделать. Она ни за что меня не отпустит. Конечно, я ее полностью обеспечу. Ну и что? С чем она останется? Ни с чем. Одна в огромной квартире. Ни работы, ни друзей. Даже родственников толком нет. Так, какие-то дальние. Хотя чем больше я думаю о ней, тем больше в душе поднимается раздражение. У нее же была хорошая специальность. Но как только я начал прилично зарабатывать, еще в советские времена, она тут же заявила, что ей больше нравится заниматься домашним хозяйством. Тогда я как-то не придал этому значения. Ну не хочет и не хочет. Хотя я пытался иногда ей предлагать чем-то заняться. Ну, на какие-то курсы пойти, что-то изучать. Но ничем не смог ее заинтересовать. А потом меня вообще перестало волновать, чем она там целый день занимается. Приучился жить сам по себе. Но нечего душой кривить: ценил, как она меня обслуживала. И решил, что может, так лучше: делаю, что хочу и живу, как хочу. Иногда и субботу, и воскресенье мы проводим дома, не обменявшись и парой слов. Это сейчас мне кажется: как я мог, что это за жизнь? А раньше даже и не задумывался. Вроде, так и надо.

         С Верой я живу, а с Надей просто существую. Теперь чувствую, что жизни-то еще и не так мало осталось. А раньше у меня было ощущение, что уже пора, как в каком-то анекдоте, говорилось, “накрыться белой простыней и ползти на кладбище”. Написал это и вспомнил, как меня поразило собственное лицо на фотографии тогда, когда мы на институтском вечере с Верой сфотографировались. Перечитал свою тогдашнюю запись. Точно, я так и написал – мертвое лицо.

 

28 мая

 

         Пришло в голову дурацкое сравнение. Нашу ситуацию можно описать так. Мы сидим на доске-качалке. Как в детстве. Длинная такая доска и два человека садятся с разных сторон. Потом то один, оттолкнувшись от земли, поднимается в воздух, то другой. Так вот. На этой доске на одном конце – Вера с мужем, на другом моя жена и я. Сидя так, мы можем сохранять равновесие. Пока никто — ни Вера, ни я — ни в чем не признались, сохраняется равновесие. Но стоит одному из нас – Вере или мне — встать и сказать, что хочет пересесть, , как  начинаются проблемы. Баланс нарушится, и кто-то может упасть. И только если оба мы слезем с этих качелей и уйдем, то двое оставшихся, как бы ни было поначалу сложно приспособиться, смогут найти какое-то новое равновесие.

        

1 июня

 

Возможно, Вера и права, когда говорит, что без жестокости не обойтись. Эта мысль меня посещала, когда я читал роман Полякова “Замыслил я побег”. Его герой всю жизнь боялся того же, что и я – жестокости. Бежит от нее в буквальном смысле слова и… погибает. В итоге пострадали все. Конец, конечно, несколько патетичен, но, по сути, видимо, верен. Кто-то —  да, пострадает. И нужно просто взвесить, при каком раскладе пострадает меньшее число людей. Но решать это придется до разговора с женой. Есть два варианта. Первый: не говорить ничего жене и расстаться с Верой. В такой ситуации пострадаем мы с ней. Второй вариант: все сказать и уйти. Тогда будут страдать моя жена и Верин муж. Как решить, кто меньше будет страдать? Господи, чушь все это. Разве можно заранее знать, кто и как будет страдать? А бывает, что страдающая сторона еще оказывается и в выигрыше. Вон, бывшая жена Василия, вроде была несчастна, когда он от нее ушел. А недавно встретил ее – цветущая, сияющая. Она ведь вынуждена была пойти работать, а там встретила мужика, и говорит, что  Василий ему и в подметки не годится. Что ж, допускаю. В общем, не было бы счастья, да несчастье помогло.

 

15 июня

 

         С Надей еще не разговаривал, но Вера пока немного успокоилась. Сказала, что для нее главное – это мое обещание поговорить с женой. Даже предложила, чтобы я не спешил и сам выбрал подходящий момент. Сейчас лето, начинается период отпусков, с работой полегче, и мы чаще видимся. Иногда почти целый день проводим вместе. И странно, такое впечатление, что чем больше видимся, тем больше я хочу ее видеть. И время просто летит, когда вместе. Я недавно подумал: наверное, ее муж или моя жена, узнав о наших встречах, будут думать, что главное в наших отношениях – это секс. Когда говорят о любовниках, в воображении людей возникают постельные сцены из эротических фильмов или что-то в этом роде. Да и мне самому раньше иногда так казалось. Я никогда не мог представить, что можно  лежа вместе в постели час, а то и больше просто обниматься, целоваться, разговаривать и получать от этого удовольствие. Вера мастер придумывания «поз обнимания» или поз объятий. Она их так называет по аналогии с позами любви из «Камасутры». Кстати говоря, к экспериментированию с позами любви она относится с гораздо меньшим энтузиазмом. Но вот обниматься, прижиматься – это она обожает, и ее выдумкам нет конца. Вера как-то заявила, что надо завести автоматическую камеру, заснять позиции, в которых можно лежать, обнявшись, и издать свою «Камасутру» .

         Я потом ради интереса разыскал книги о «Камасутре» и обнаружил много интересного и неожиданного для себя.

Я думал, что Кама – это бог любви. Недавно узнал, что «кама» — означает желание, чувственная страсть, наслаждение. И бог Кама отвечает, скорее, за сферу чувственных наслаждений, имеющих, конечно, к любви отношение, но все же не тождественных ей. Каму — сына Брахмы изображают в виде прекрасного юноши, сидящего на попугае. Кама близок греческому богу Эросу. Он, как и Эрос, держит в руках лук и поражает из него свою жертву, вызывая у нее  любовную страсть. Но вместо тетивы у его лука пчелы. И стреляет он цветочными стрелами. Иногда Каму называют Ананга, что значит «лишенный тела». Кама попытался соблазнить Шиву, и тот, разгневанный, испепелил его своим взглядом. Но потом смилостивился и вернул его к жизни.

«Сутра» — буквально означает нить, на которую нанизывались жемчужины. Позже сутрами стали называть лаконичные фразы и тексты, составленные из подобных фраз.

Так что «Камасутру» можно перевести как тексты о чувствах, желаниях, наслаждениях. Возможен и более поэтический перевод – «Жемчужная нить чувств».

Текст «Камасутры», где описываются «позы любви», является лишь частью одной из 35 глав книги, не считая вступления. Очень мало достоверных сведений о «Камасутре». Известно, что написана она была в Индии человеком по имени Ватсьяяна, который, как он сам утверждал, в момент ее создания находился в Бенаресе и был целиком посвящен размышлениям о божественной сущности любви.

Описание различных «поз любви» меньше всего занимало Ватсьяяну. Это видно даже из соотношения глав. Его больше волновал вопрос: что такое вообще любовь, каковы ее проявления, как она возникает и как проявляется.

Я рассказал все это Вере, и она с самым серьезным видом принялась меня убеждать, что в таком случае наши “позы объятий” – это просто неотъемлемая часть книги Ватсьяяны и надо срочно восполнить пробел, осуществив ее план и издав альбом в качестве приложения  к “Камасутре”.

Что в ней удивительно – это какая-то невообразимая смесь взрослости с детскостью. Например, вчера во время прогулки по лесу, она вдруг исчезла, и я обнаружил ее сидящей высоко на дереве. Какая-то страсть прятаться. Если бы она не засмеялась, я бы ее и не увидел. Я по-настоящему волновался, а ей, видите ли, было смешно смотреть, как я бегал и искал ее по лесу. Я даже рассердился и сказал ей, что таких шуток не понимаю и вообще ребячество хорошо в определенных пределах. Слово за слово, и мы чуть ли не поссорились. В первый раз. Во всяком случае, в машине всю обратную дорогу сидели молча, и черт меня дернул, прощаясь, сказать, чтобы она еще раз подумала, действительно ли ей так уж со мной хорошо и по-прежнему ли она хочет, чтобы я поговорил с женой.

 

25 июня

 

         На следующий день вечером получил это письмо.

“Не хотела писать и не стала бы, если бы ты опять по телефону не спросил, подумала ли я? А поскольку лучше всего я думаю, когда пишу, то начала писать это письмо. Хотя, возможно, я его и не пошлю тебе, не знаю.

Я действительно все предыдущие недели ни о чем не думала. И не потому, что старалась. Это получилось как-то само собой. Я настолько была рада вновь обрести тебя и забыть о тяжелых предыдущих днях, что это давалось совершенно без усилий. Я просто хотела и была счастлива.

К тому же после очередной попытки бегства и его провала я до конца поняла, как тяжело мне расстаться с тобой.

И еще я поняла, насколько люблю тебя. А когда человек дорог, то стараешься его щадить, пытаешься лучше понять его боль, его проблемы. Раньше я просто злилась от твоей неспособности, как мне казалось, принять простое решение. Теперь я вижу, насколько именно для тебя оно не простое и как тебе его тяжело принять. Больше всего меня, конечно, ужасает мысль о том, что рано или поздно нам придется расстаться. Но не менее страшно и оттого, что я могу заставить тебя совершить поступок, о котором ты потом пожалеешь. И будешь сожалеть всю оставшуюся жизнь. Хотя из благородства, а в тебе его ужас сколько, никогда мне в этом не признаешься и тем более не упрекнешь меня. Но я-то почувствую. И никогда не прощу себе. В итоге будем оба молча мучиться. Ну и зачем тогда все затевать? В этом месте ты, конечно, скажешь: с чего ты решила, что пожалею, ведь я так тебя люблю, разве ты не знаешь? Знаю, конечно, знаю. Сейчас ты меня действительно любишь. Я разбудила тебя от твоей зимней спячки, встряхнула, развлекла, приласкала. Ты говоришь, что тебе со мной хорошо. Но надолго ли? Боюсь, что нет. И это не эмоциональный заскок, а, сколько бы ты ни шутил по этому поводу, логический вывод. Из чего? Да из того, что ты жил до меня совсем с другой женщиной. И прожил с ней много лет. И был, видимо, счастлив, поскольку никогда не критикуешь ее. И каждый раз сильно гневаешься, когда я позволяю себе даже намек на осуждение ее образа жизни и поведения.

К тому же твоя жена полностью зависит от тебя. Даже в магазин за продуктами ты ее на машине возишь. Другой вопрос, нормально это илинет, и как я к этому отношусь. Но факт остается фактом: она шагу без тебя ступить не может. А про меня ты знаешь, что я без тебя не пропаду. Я ведь (употреблю такое нелюбимое тобой слово) – “самодостаточная”. Всю жизнь все делаю сама и не нуждаюсь ни в каких подпорках. Естественно, легче расстаться со мной, чем с женщиной, совершенно не способной жить самостоятельно.

Но дело даже не в том, с кем легче расстаться – с зависимой или независимой женщиной. А в том, какая тебе больше подходит не для кратковременного романа, а для, надеюсь, долгих лет жизни? Боюсь, та, с которой ты прожил все эти годы. Ведь если ты их прожил так мирно, значит по большому счету — это то, что тебе нужно. А насколько я знаю, характер твоей жены сильно разнится с моим, если не противоположен моему. Не исключаю, что сейчас тебе интереснее со мной. И разговаривать, и заниматься любовью, и гулять, и слушать музыку или просто сидеть, обнявшись на диване. Но ведь жил же ты без всего этого столько лет?

И еще одно соображение не в мою пользу. (Вот видишь, какая я ненормальная, облегчаю твою задачу по поиску «компромата» на меня). Так вот. Сегодня я употребила слово «удобно», говоря о том, что тебе удобнее жить так, как мы живем сейчас, чем принимать какие-то решения. Это не совсем правильное слово. Не удобнее, а привычнее. Мне кажется, что тебе легче дается нынешняя наша параллельная жизнь, потому что ты и с женой привык к параллельному существованию. Спать в отдельной комнате, делать то, что тебе захочется, приходить домой, когда тебе заблагорассудится. В общем, вести свою независимую жизнь. Для меня это неприемлемо. Если я живу с человеком, то требую полной вовлечённости в его дела, развлечения, даже мысли. И готова отвечать ему тем же. Но я отнюдь не уверена, что это твой идеал семейной жизни.

Несмотря на мои остроты насчет болота, в котором ты сидел до встречи со мной, болото – это ведь тоже среда обитания. Я была поражена, когда недавно прочитала о том, насколько они играют важную роль в поддержании экологического баланса в природе и как там много всего обитает, произрастает и зарождается. Так что впредь обязуюсь более уважительно относиться к обитателям этой стихии. Не всем же скакать по горам и лазить по деревьям. Возможно, в этом гораздо меньше проку, чем мирно и спокойно почивать в болоте. Я это говорю без всякой доли издевки. Честное слово.

Ну и какой из всего этого можно и нужно сделать вывод? Ну, первый, самый очевидный. Обязуюсь больше не пытаться выволакивать тебя из болота. А второй, тот, о котором я уже говорила. “Je profite, tu profite, nous profitons…”[11] Опять же, я не шучу. Прекращаем всяческие выяснения отношений, что я уже пыталась сделать. Наслаждаемся жизнью, насколько это возможно. Во всяком случае, делаем усилия для того, чтобы доставить друг другу как можно больше радости. Мне кажется, что мы оба уже независимо друг от друга это поняли. Я не поднимаю опасные вопросы, а ты стараешься уделять мне больше времени. Даже по уикендам от жены отрываешься. Я очень ценю эти твои усилия. Хотя иногда тебе явно изменяет чувство меры. Например, когда ты вдруг оптимистически заявляешь, что мы обязательно будем вмести, или заводишь разговоры о ребенке. Это явный перебор, ведь ты еще не решил, а нужна ли тебе другая жизнь? Еще месяц назад с уверенностью ответила бы за тебя: да, конечно нужна. Со мной ему лучше. Сегодня я в этом очень и очень сомневаюсь. И не потому, что люблю тебя меньше, а наоборот – потому что люблю тебя, пользуясь твоими же словами, гораздо глубже. И ни за что не хочу причинить тебе боль.

Помнишь, когда ты сказал, что собирал кактусы, я спросила: почему кактусы, потому что они колючие? Я еще тогда подумала: наверное, у него в жизни все гладко, мягко, приятно на ощупь и кактусы он начал собирать по контрасту – они колются, они не такие, как все, что его окружает. И я для него, наверняка, как те кактусы – элемент экзотики в его слишком размеренной и благополучной жизни. Правда, кактусы приятно коллекционировать, но жить с кактусом тяжело.

А что же дальше? Посмотрим. Часто бывает, что незачем мучиться, пытаясь найти ответ на вопрос. Сам вопрос снимается с повестки дня. Никто ничего даже про себя сказать с полной уверенностью не может. Я вот не уверена, сколько смогу просуществовать в этом параллельном мире. Оставляю за собой право в любой момент, если почувствую, что мне больше невмоготу, попытаться прервать наши отношения. За меня не беспокойся, как ты это делаешь иногда по поводу и без повода. Я, как ты, наверное, убедился, человек достаточно сильный. Так что в любом случае выживу. Когда ты решишь со мной расстаться, я залезу на дерево. Не для того, чтобы, спрыгнув с него, покончить жизнь самоубийством. Вовсе нет. Хочу, забравшись туда, посмотреть на мир с высоты, увидеть его не таким большим и значительным. И понять: не стоит, потеряв все это, сильно переживать. Надеюсь пережить нечто подобное тому, что пережил ты когда-то, находясь в самолете”.

 

 

1 июля

 

         Хотел бы я испытать вновь то состояние. Не помню, в каком году это произошло.  Это был далеко не первый мой полет на самолете. Мы подлетали к Москве ночью. Внизу были видны многочисленные огни этого огромного города. Я сначала подумал, что каждый огонек – это чей-то дом, чья-то жизнь. Тысячи огоньков, тысячи жизней мерцали там, далеко внизу. И вдруг меня охватило странное чувство: как все ничтожно – это мельтешение там внизу. Как, по существу, ничтожны все мы со всеми нашими делами, проблемами, мечтами. В этих мыслях не было ничего оригинального. Подобное приходило в голову и мне, и тысячам людей до меня. Но там, в самолете, я, что называется, прочувствовал эту мысль. Настолько, что если в этот момент меня бы спросили, имеет ли жизнь смысл, я бы, не задумываясь, ответил: нет, не имеет. Все суета сует и всяческая суета.

         Вот бы суметь с такой позиции подойти ко всему тому, что сейчас происходит со мной. Но не выходит. Никогда не считал себя эмоциональным человеком. Да я думаю, что и окружающие воспринимают меня как весьма толстокожего типа. Но с Верой я абсолютно незащищен. Ее страдания последние время я переживаю как свои. Да, собственно, они и есть мои. Просто я так не драматизирую ситуацию, как она. Но когда  вижу, что ей плохо, то плохо и мне. Это ее последнее письмо, такое вроде бы даже не драматическое, в отличие от прежних, все равно наполнено болью. В нем много бравады, но, по сути – это та же боль.

         Надо что-то делать, так не может продолжаться до бесконечности. Тем более, что ситуация с каждым днем осложняется. Вернулся сын Веры с практики. Приехал неожиданно вечером, когда мы были дома. Хорошо еще просто сидели ужинали. Вера нас познакомила, представив меня как своего коллегу и однокурсника. Вроде все прошло  гладко, но Вера сказала, что она чувствует: сын все понял. С тех пор он едва с ней разговаривает. Вера очень переживает,  порывается с ним поговорить и все ему объяснить. Я еле уговорил ее этого не делать. Ведь парень может  отцу обо всем сообщить. А тогда скандал неизбежен. Тем более, что Вера ничего отрицать не будет. Да, придется все-таки мне с женой в ближайшее время поговорить. Но от одной мысли об этом на меня находит просто какой-то паралич.

 

15 июля

 

         На днях к нам в издательство заходил Володя. Поговорили о делах, а потом пошли втроем обедать: он, Василий и я. Василий, как всегда последнее время, сидел с постной физиономией и все плакался на судьбу. Оказывается, Ксения все-таки от него сбежала. Ну, и правильно сделала. Неужели он рассчитывал, что девушка будет до бесконечности ждать. Я и так удивляюсь, что она столько лет терпела. Василий за обедом умудрился наклюкаться. И под конец его совсем развезло. Я тоже был не в форме, последнее время спал плохо. Один Володька, как всегда, не унывает. Бодр, весел. Над нами все подтрунивал: “Не умеете вы, мужики, жить. Усложняете себе жизнь непонятно зачем. Смотрите на меня и берите пример. Девиц красивых и без комплексов сейчас вокруг навалом. Бери любую – не хочу. А вам любовь, видите ли, понадобилась. Да на фиг вам любовь. Жен любите. А спать и развлекаться надо с такими, которые ни на что кроме денег, тряпок, ну и там иногда пары бирюлек, не претендует. Тогда все будет в порядке. Жена будет холить и лелеять, поскольку ей ничего при таком раскладе не угрожает. Ну, и вы довольны – свою мужскую силу тешите. Чем плохо?”

         Говорил он это все, обращаясь не столько к Василию, сколько ко мне. Странно. Видимо, поползли уже какие-то слухи. Да разве удивительно? Москва хоть и большой город, но мы-то вертимся все примерно в одних и тех же местах. А с Верой я бывал и в ресторанах, и на какие-то тусовки мы вместе ходили. Но я, естественно, сделал вид, что ко мне это все не относится.

         Не хватало еще только, чтобы я с кем-то обсуждал свои отношения с Верой. Даже с Володькой. Раньше, в институте, он, пожалуй, был моим единственным другом. Но, видимо, деньги никому на пользу не идут. С тех пор, как он по-настоящему разбогател, общение наше стало каким-то формальным. Он все время занят, если и встречаемся, то по делам или по каким-то уж очень большим праздникам. Как тогда, на его дне рождения. Да и то, разве это общение – обмен банальными фразами. И он потерял ко мне интерес, и я уже к нему отношусь без прежней теплоты и доверия.

         Ну, а что касается его личной жизни, то такой вариант не для меня. У него постоянная чехарда молодых, длинноногих и длинноволосых. Он на них безумные деньги тратит, а мне такие и даром не нужны: о чем я с ними буду разговаривать. А просто трахаться – мне это неинтересно. Но он искренне уверен, что это оптимальный вариант решения, как он выражается, “постельно-сексуальной проблематики”, и все ему должны завидовать.

 

 

25 августа

                  

         Последние недели был очень занят. На носу ежегодная книжная ярмарка на ВДНХ. У нашего издательства там большой стенд. Вроде уже какой год участвуем, все налажено, но хлопот все равно  много. Я, конечно, организационными делами не занимаюсь. Василий, как всегда крутится- вертится. Он подвел теоретическую базу под наше разделение обязанностей. «Я экстраверт, к тому же терпеть не могу сидеть на месте, закисаю. Поэтому на мне все, что связано с организационными вопросами. Короче, я отвечаю за тактику. А ты у нас интроверт и к тому же можешь целый день из кабинета не выходить. Так что на тебе обеспечение стратегии. Но во время ярмарки приходится и мне из кабинета вылезать. Ведь все встречи на ярмарке приходится организовывать. Да и вообще полезно посмотреть, кто что издает, какие новые издательства появились.

         Во вторник мы договорились с Верой там же на ВДНХ в ресторанчике пообедать. Ей задание дали: в связи с книжной ярмаркой написать о тенденциях в издательском бизнесе. До обеда решили, что я ей ярмарку покажу. Но я был занят на переговорах. Попросил Василия с ней походить по стендам . Когда я освободился и подошел,  Вера повернулась ко мне и спрашивает:

  • Не понимаю, что происходит.
  • А что такое?
  • Да ты посмотри, что вы все издаете. Детективы, детективы, детективы…

Сказал ей, что она не права. Последнее время детективы занимают лишь седьмое место в объеме издательской продукции. Мы, например, много публикуем книг хорошей современной прозы – иностранной и нашей. А она взяла один сборник, который как раз лежал на прилавке нашего стенда, полистала и говорит: «Ты вот это называешь хорошей современной прозой?» И зачитала кусочек из одного рассказа нашего очень известного писателя: «Мать стала сосать сыну грудь. Х… медленно поднимался. Тогда она стала сосать ему х… Х…вырос до размеров Вселенной». А потом заявляет: «Я не могу уже больше читать всех этих сорокиных, ерофеевых и иже с ними. Меня тошнит от того, что они пишут!»

Спросил ее, зачем же она тогда читает эти книги, если ее от них воротит. А она мне таким обвинительным тоном.

  • А как же! Ты посмотри, как эту книгу ваше издательство разрекламировало: “Это поистине “звездная книга” представляет нашим читателям наиболее знаменитых, современных культовых российских авторов”. Как ее после этого не купить и не прочитать? Вот я и купила недавно. И теперь мучаюсь уже какой день.

Не терплю подобного максимализма. Тошнит ее, видите ли, от такой прозы. А как же тысячи и тысячи людей, которые находят этих писателей гениальными? Я, положим, не считаю их гениями. Но то, что они пишут, необычно. Никто до них так не писал – это факт. Смело, ярко, оригинально. Пытался все это объяснить Вере, но куда там… Если ее послушать, то выходит, что подобную литературу читают и хвалят два типа людей. Одни – снобы, которые превозносят любую ерунду, лишь бы это отличалось от того, что понятно и нравится большинству. Вторая категория – это те, у кого нет своего мнения. Они будут читать и хвалить то, что пропагандирует та же снобистская литературная критика. Я с ней не согласен, но разве ее переубедишь? Да и потом, не хватало еще конфликтов на литературной почве.

 

12 сентября

 

         Гром грянул  неожиданно. Когда вчера я пришел домой, сразу понял: что-то не так. Надя меня встретила, поджав губы. Пока ужинали, избегала на меня смотреть и едва отвечала на мои вопросы. А после ужина говорит как бы между прочим: звонила, мол, ей Света и сообщила, что видела меня на днях в “Пушкине”. И не одного, а в компании какой-то женщины, с которой я, якобы, вел себя более чем любезно. Я ответил, что женщина эта – журналистка, она собирает материал для статьи об издательском бизнесе, и встреча у нас была чисто деловая.

Но Надю уже понесло. Сказала, что ей все это надоело. Надоело, что я прихожу поздно, целыми днями не бываю дома, обедать не прихожу, на работе меня часто нет, когда она туда звонит, и прочее, и прочее. А под конец заявила, что в таком случае она предпочитает вообще жить одна, чем вот так вот дожидаться меня все время, не зная, где я и что я. И говорила она все это довольно спокойно. Я просто ушам своим не верил — вот оно, то, чего я так дожидался, но на что даже и не смел надеяться. Она сама преподносит мне на блюдечке решение всех проблем. Я настолько обрадовался, что чуть было не выдал своей радости. Но вовремя спохватился.

         Мы посидели, еще поговорили. Я сказал, что мы уже давно живем как попутчики. Нас мало что связывает. Разве только эта квартира. Добавил, что, безусловно, оставляю все ей и буду давать столько же денег на жизнь, как и раньше. Надя все это спокойно выслушала и вроде бы со всем согласилась.

         Разошлись мы по своим комнатам. Вдруг примерно через час Надя приходит ко мне и спрашивает: “Скажи, а ты действительно просто хочешь жить один, как сказал, или же у тебя все-таки кто-то есть?” Не знаю, может быть, надо было соврать. Но мне так надоело врать все эти месяцы, что я вдруг возьми и брякни: “Да, есть”. И вот тут-то все и началось. Будто плотину прорвало. Слезы, крики, обвинения, угрозы. А потом ей, естественно, плохо стало. В общем, еле-еле удалось ее успокоить и спать уложить. Не знаю, спала она или нет. Я так, разумеется, глаз сомкнуть не смог. Еще семи не было, когда  Надя ко мне опять зашла. Я, видимо, так нервно на кровати дернулся, что она усмехнулась и говорит: “Не волнуйся, истерик больше не будет. Я все обдумала. Раз так все сложилось, не буду я тебя удерживать. Иди на все четыре стороны”. Но утром за завтраком ей опять нехорошо стало. Настолько, что пришлось врача вызвать. Врач сказал, что давление очень высокое, выписал лекарство и посоветовал из Москвы уехать, из этой духоты, на природу, на воздух, хотя бы на недельку.

 

20 сентября

        

         Сидим уже вторую неделю на даче. Не мог же я ее в таком состоянии одну оставить. Правда, на днях к нам ее сестра приехала, узнала, что Наде плохо. Но она не могла остаться, работает. Подозреваю, что просто не захотела. Надя ей все рассказала. И сестрица, бросая на меня взгляды, полные презрения через два часа, заполненных ее бесконечными охами и ахами, удалилась.     Вере звоню каждый день. Она настроена довольно скептически. Считает, что это не конец проблем, а только начало. Пытаюсь ее разубедить и успокоить. Я все-таки свою жену лучше знаю. Раз она сказала, что отпускает, значит отпустит. Она же разумная женщина.

 

2 октября

 

         Я и подозревать не мог, на что способна эта разумная женщина. Когда мы вернулись в Москву, я взял сумку только с самыми необходимыми вещами и поехал к Вере. Она к этому времени перебралась на свою дачу, так как в их московской квартире муж остался. Она мне, еще когда я с женой на даче сидел, сказала, что мужу позвонила и во всем ему призналась. Он, естественно, в Москву примчался выяснять отношения. Вера не стала мне подробности рассказывать, но, судя по тому, в каком я ее состоянии на даче застал, объяснение с мужем тоже не из легких было.

В общем, встретились мы с ней. Вроде бы, вот, наконец, мы вместе. А на самом деле каждый как бы сам по себе, со своими  мрачными мыслями. Казалось, произошло, о чем так мечтали, а радости – никакой. К тому же у Веры на даче я никогда не бывал. Все там для меня чужое. Это была наша первая ночь вместе, если не считать тех двух в Италии, но мы лежали в кровати, как чужие, и впервые мне не хотелось к ней прижаться, обнять ее, хотя я и чувствовал, как ей плохо. Я всю ночь не спал, да и она тоже все вставала, куда-то ходила. Правда, ближе к утру она заснула, потом сказала, что снотворное выпила. В этом мы с ней отличаемся. Я никогда в жизни никакой гадости не пил, а она чуть что – лекарство принимает. Особенно часто от головной боли – у нее почему-то часто мигрень бывает.

Встали оба разбитые. Было воскресенье, погода прекрасная, но мы даже гулять не ходили. Вера  еще хоть поработать смогла, ей какую-то статью надо было сдавать вскоре, а я весь день провалялся на диване.

Следующую ночь я опять не спал. С утра обоим надо было на работу. Договорились, что вечером я домой заеду за своими вещами и приеду к Вере на дачу.

 

Я с работы позвонил жене и предупредил, что заеду. Она вроде разговаривала со мной нормальным голосом. Но когда, приехав, я открыл дверь квартиры, то сразу понял: что-то случилось. Полная темнота. Ни звука. И запах газа. Жена в своей спальне, лежит на кровати, едва дышит. А ее комната как раз ближе всего к кухне. Описывать, что я испытал, не хочется. Я настолько плохо соображал, что метался по квартире, искал телефон – жена вечно таскает трубку по всему дому – и не сообразил позвонить по мобильному, который лежал у меня в кармане. Приехала «скорая», что-то там сделали. Все как в тумане. Я бродил по квартире, натыкался на мебель – даже свет не догадался включить в гостиной, пока врач не попросил. Ему нужно было выписать какое-то лекарство. Я его спрашиваю, как жена? А он так спокойно отвечает: “Не волнуйтесь, все в порядке. Видимо, она совсем недавно газ включила. Вовремя вы пришли”.

От радости сунул ему сотню зеленых. Он взял, посмотрел на меня как-то сочувствующе, а потом говорит: “Да вы не переживайте так. Это она вас попугать хотела”. Я даже не понял сначала. Переспросил: “Что вы сказали?” А он отвечает: “Настоящие самоубийцы не забудут окна позакрывать”. И кивнул на раскрытое окно в гостиной.  И препротивно так ухмыльнулся. Зря я только ему сто долларов дал. На что это он намекает? Я-то видел, что она едва жива была…

Пошел я к Наде. Она вся зеленая, глаза закрыты, дыхание прерывистое. Я всю ночь около нее так и просидел. О чем я только за это время не передумал. Что бы там ни было, не имел я права ее подвергать этому испытанию. Утром, чуть свет, позвонила Вера. Я совсем забыл в этой суматохе объявиться. А мобильный в кармане пальто на вешалке остался. Я и не слышал ее звонков. Объяснил, что произошло. Она спрашивает: “Это все?” Я ответил: “А тебе мало того, что произошло?” Она повесила трубку. Позднее вечером, когда она на мой звонок не ответила, я понял, что “Это все?” означало. “Это конец?” Но я всю ночь не спал. У меня голова ничего не соображала. Я вообще в каком-то ступоре находился. Да и вообще, подходящий ли это момент выяснять отношения? Ну что за манера, сразу пытаться меня за горло брать!

 

3 октября

 

         Сегодня с утра примчалась сестрица жены. У нас с ней никогда особой симпатии друг к другу не наблюдалось, а уж тут она мне выдала все, что обо мне думает. По ее словам, я никогда не ценил Надю, которая посвятила жизнь мне. И что это, оказывается, из-за меня она отказалась от собственной жизни, от собственной карьеры. И даже детей не завела, чтобы они мне не мешали. Хотя Надя никогда о детях не заговаривала, возможно, в последней фразе и была доля истины. В общем, сестрица провела артподготовку и удалилась. А после ее ухода Надя начала меня допытывать. Неужели я совсем ее не люблю? Как же я решил ее бросить? И заявила, что без меня она жить не сможет, и если я уйду, то все равно она с собой что-то сделает. И в слезы. Я испугался, как бы ей хуже не стало. Выдавил из себя, что люблю ее, что никуда от нее не уйду. Успокоил кое-как. Лишь бы прекратила реветь.

Да, женские слезы я просто не могу переносить. Мать никогда в жизни не плакала. Она у меня была замечательной. Очень красивой. Даже когда ей было далеко за сорок, на нее мужики на улице оглядывались. Ее походка, манера себя держать – все привлекало к ней внимание. Она ходила как-то степенно, что ли. Теперь так не ходят. Нынче все бегают. А она никогда не бегала, даже когда очень спешила. И держалась удивительно прямо, никогда не горбилась. Она ведь из старой, хорошей семьи. Ее родители не были дворянского звания, но отец – из потомственных военных. Она много о нем рассказывала. Он был, что называется, человеком долга. После революции остался в России и служил в Красной армии. Говорил, что обязанности перед Родиной выше обязанностей перед властью. Служил верой и правдой советской власти и, как ни странно, умер своей смертью, уже после войны, незадолго до моего рождения.

В общем, для него долг был превыше всего. И дочь свою, мою мать, он также воспитал. Пожалуй, «долг» был чуть ли не первым словом, которое я запомнил в детстве. Отца я почти не помню. Он был летчиком, да еще военным. Вечно в полетах, в командировках. Когда он перестал летать, занимался инспекцией состояния подготовки летных подразделений и много разъезжал. Весь дом держался на маме. Она работала – преподавала музыку частным образом – и моталась по всей Москве. Да и семья на руках немаленькая – нас у нее трое было. Тогда я, конечно, об этом не думал, но сейчас понимаю, как ей было непросто. Да еще при таком муже, который даже когда бывал в Москве, вечно где-то с друзьями время проводил. Но мама никогда не жаловалась, всегда была с нами ровной, спокойной.

И лишь однажды, когда отец ушел, я застал ее плачущей. Помню, я пришел почему-то раньше времени из школы, думал никого дома нет. Захожу в гостиную, а она сидит у стола с каким-то застывшим лицом, а по щекам слезы катятся. Я к ней кинулся. Кричу: “Мама, мама, что с тобой, что случилось?” А она так спокойно отвечает: “Папа ушел”. Я не понял, мне лет восемь было. Говорю: “Как ушел? Куда?” А она говорит: “Не куда, а откуда. От нас ушел. Бросил он нас. Вот и все”. И как зарыдает.

Я тогда в какой-то столбняк впал. Вот с тех пор на меня слезы так и действуют.

         На душе муторно, хоть волком вой.

 

5 октября

 

         Жене лучше. Я взял отпуск и сижу дома. Вера на звонки не отвечает. Позвонил ей на работу. Представился, сказал, что звоню по делу. Ответили: она в отпуске до конца октября. Выйдет первого ноября.

В голове все время вертится вопрос: если я так люблю ее и не представляю жизни без нее, то почему я не смог уйти от жены? Не могу найти ответа. Я точно знаю, что не трус. Свидетельств тому достаточно – например, пребывание в армии, где мне пришлось пройти через такое, что далеко не всякий выдержал бы. Да и позже, когда начинали с Василием бизнес. Несколько раз на нас наезжали – никогда не трусил и не отступал. А теперь пасую перед собственной женой.

Ненормальный я все-таки. А может у меня действительно какие-то дефекты психики? Ведь когда я увидел мать плачущей, я же неделю вообще не мог говорить. Мать напугал, все думали, что немым останусь. Меня тогда по врачам затаскали, но те ничего не нашли. Хотя чего эти врачи понимают, а тем более в психике? Да еще у нас. А в те времена тем более не признавали нюансов: или ты нормальный, или псих.

Все больше наваливается тоска. Я чувствую, как она наползает и наползает на меня, и все тяжелее становится дышать. В голове чаще всего никаких мыслей, и только постоянно, как заезженная пластинка звучит одна и та же  тоскливая мелодия. И мужской голос напевает слова из когда-то давно услышанной песни: «Sorrow. Sorrow in the morning… Sorrow in the evening…»[12]. По-моему, песня была из фильма, который так и назывался «Sorrow». Чтобы как-то перебороть это состояние читаю и читаю — до одурения.

 

 

10 октября

 

Тоска вроде немного отступает. Но зато находит какое-то оцепенение. Вернее, даже не оцепенение, а странное состояние. Попытаюсь объяснить. Я будто бы вижу, слышу, все чувствую. Но сигналы поступают ко мне приглушенными, словно пройдя через толстую стену. Как-то давным-давно на даче я забрался на чердак и увидел под потолком огромную паутину. И в этой паутине запутался какой-то жучок. Бился, бился и никак не мог выпутаться. Когда я на следующий день вернулся на чердак, жук уже наполовину был закутан в кокон, которым его, как одеялом, окутал паук. Но бедняга еще был жив. Меня почему-то как магнитом тянуло на чердак. Через пару дней жучка уже не было видно, он весь оказался под серо-черным покрывалом. Потом этот кокон затвердел – может быть, в слюне паука есть какое-то цементирующее вещество? А возможно, это был какой-то необычный паук? Не знаю. Я потом часто возвращался на чердак и смотрел на этот домик без окон и дверей, раскачивающийся на паутине, и думал: а мой жучок еще жив? Как он там, бедный? Конечно, жука уже давно не было в живых. Но мне казалось, что я слышу его тихое жужжание, когда близко подносил ухо к кокону. И я помню, думал: “Вот, жил он себе ползал, летал. И вдруг попал в паутину, которая постепенно все плотнее и плотнее окутывала его своими пуховыми нитями. Интересно, что он там при этом испытывает — живой, но совершенно изолированный от солнца, света, от движения жизни? ”

И вот почему-то мне все время кажется, что со мной происходит нечто подобное. Тоска затягивает меня в паутину. Плетет вокруг меня свой кокон. И мне почему-то кажется, что внутри него становится легче. Ничего не хочется, ничего не волнует. Покой. А разве не к нему мы в итоге все стремимся?

 

30 октября

 

         Завтра Вера должна вернуться в Москву. Чем меньше остается до 1 ноября, тем неспокойнее на душе. А со вчерашнего дня я просто сижу как на иголках. Я хочу ее видеть. Я не могу представить себе, что не увижу ее больше. Что делать?

 

1 ноября

 

         Сегодня весь день звонил ей на работу. Вечером поехал и караулил около дома. Но вместо Веры наткнулся на мужа. Хорошо, что он меня не знает. Вера так и не появилась. Странно. Может быть, она не помирилась с мужем? Тогда она, наверное, на даче. Поеду завтра туда.

 

10 ноября

 

         За эти дни столько всего произошло, что даже и не знаю, с чего начать. Второго утром, это было воскресенье, как и решил, поехал на дачу к Вере. Она была там. Сначала не хотела меня слушать и все время повторяла только одно: “Уходи, я умоляю тебя, уходи. Оставь меня в покое”. На улице дождь, я стою на крыльце, а она даже не впускает меня в дом. А потом и дверь захлопнула. Что было делать? Повернулся, пошел по саду к калитке, и вдруг слышу шаги сзади. Обернулся, а это она бежит. Не помню, сколько мы просто стояли, обнявшись, в саду под дождем. Никуда нам друг от друга не деться. Я так ей и сказал.

Она на юге сильно загорела и очень похудела. Она и всегда-то была худая, а теперь на лице – одни глазища остались. Наверное, курит еще больше, чем прежде. При мне она старается не курить, знает, что я очень этого не люблю. А вот без меня… Сколько раз умолял бросить. А она смеется в ответ: “Когда ты бросишь жену, тогда я брошу курить. Ты с женой двадцать лет душа в душу прожил, и я столько же с сигаретами. Так что это одинаково сложно”.

Весь день провели вместе. Как будто и не расставались. Говорили, говорили и говорили. Я рассказывал ей о семье, о детстве. О матери. Я не пытался оправдаться, нет. Может быть, пытался сам в себе разобраться, не знаю. Но Вера слушала меня внимательно, было видно, что все это ей действительно важно и нужно знать. Только очень близкому, родному человеку можно вот так выговориться, добраться до самого донышка своей души.

Странно. У Веры глаза темные, почти черные. Мне всегда казалось, что такие глаза не могут излучать тепло. Но когда она смотрит на меня, ее глаза излучают такую нежность и ласку, что мне становится удивительно тепло и уютно. Было так хорошо, что я даже запел. Отрывок из какого-то дурацкого романса.

“Ох, эти черные глаза

Меня пленили.

Их позабыть никак нельзя, –

Они горят передо мной.

Ах, эти черные глаза.

Кто вас полюбит,

Тот потеряет навсегда

И счастье, и покой”.

Что за романс? Откуда она взялся? Может, я сам его и придумал? Не помню. В юности я любил петь под гитару. И говорили, что у меня это получалось неплохо. Но уже много лет как забросил это занятие. Правильно, я еще раньше заметил: я глупею от счастья и впадаю в детство.

Выходили немного погулять. Осень в этом году фантастическая. Необычно поздняя. Таких красок я просто не помню. Стояли под кленом, целовались. В саду сильно пахло прелыми листьями. И вдруг чуть-чуть подул ветер. И на Веру посыпались разноцветные листья – желтые, красные, бурые. Падали ей на волосы, на лицо, и она вся пахла осенью. А как мы потом дома любили друг друга…

Но вечером, когда я собрался домой, Вера все испортила. Стала уговаривать меня все-таки уйти из семьи. Я попытался объяснить, что сейчас неподходящий момент, жена еще плохо себя чувствует. Обманутый ее спокойным видом, я даже признался, что пообещал жене остаться. Вот тут-то и началось. Сначала слезы, потом рыдания, а под конец настоящая истерика. У меня только одно желание – бежать. Я, как дурак, повторял одно и то же: “Прости меня. Прости меня”. Вера видно почувствовала, что я ничего не соображаю в таком состоянии, взяла себя в руки, успокоилась немного. Но от своего не отступает. “Поезжай — говорит —  домой, собери вещи, и сегодня же возвращайся. Я буду тебя ждать”. И еще добавила довольно выспоренную фразу, так ей не шедшую: “Дай нашей любви шанс”.

Пообещал сделать все, о чем она просила. В тот момент главное для меня было уйти.

         Приехал домой. Сел в кресло и двинуться с места больше не мог. Сил не было никаких. А уж собираться, да еще с женой объясняться и выносить вторую за этот день истерику – нет, увольте. Жена что-то почувствовала, все около меня крутилась. Так, наверное, с полчаса прошло. И тут вдруг звонок. Я трубку взял. Это была Вера. Спросила: “Ты едешь?” Я ответил: “Нет, не могу”. Она еще что-то спрашивала, говорила, убеждала меня, уговаривала. А я на все твердил: “Не могу”. Я был в какой-то прострации. Ничего не чувствовал, не переживал даже, хотелось только одного: чтобы все это побыстрее кончилось и я мог пойти лечь. Поэтому, наверное, я даже не сопротивлялся, когда жена трубку попросила ей дать. Она сразу же поняла, кто звонит и что происходит. Дал я ей трубку, тем более что Вера не возражала, когда я ей об этом сказал. Не знаю, что Вера говорила, да и плохо слышал, что жена там вещала. Только вдруг до меня донеслась, как будто откуда-то издалека фраза жены: “Он меня любит и сказал, что счастлив со мной”. Тут я помню, ей возразил: “Я этого не говорил”. И попытался даже это сказать погромче, чтобы Вера услышала. Хотя какое это уже имело значение.

         Всю ночь проворочался в постели. А утром, еще семи не было, взял мобильник, включил, а там послание от Веры: “Мне очень плохо. Пожалуйста, помоги”. Посмотрел на время отправления – около трех ночи. Кое-как оделся, помчался к ней. Хорошо, что движение было еще не очень интенсивное, минут через сорок был у нее. Дверь дачи была даже не заперта. Вера в постели – вся зеленая. Оказывается, ночью после разговора с женой ей стало плохо. Еще бы не стало: она больше пачки выкурила. Не могла заснуть. Выпила виски, она почему-то утверждает, что виски на нее как снотворное действует. Опять не заснула. Ну и приняла пару снотворных. Странно, если бы ей не стало после этого плохо. Головокружение, рвота. Но «скорую» не захотела вызывать. Единственное, что сделала, послала мне эти пару слов. Как она выразилась, в порыве отчаяния. Ругал ее, что не позвонила. Но я понимаю ее. Как она мне могла позвонить? Да еще после происшедшего. Говорит, если бы не было так плохо, то она и не написала бы мне никогда. Это было, мол, проявление слабости. Просто испугалась. И добавила: значит, так тому и быть.

         Она была не такая, как всегда. И дело не в плохом самочувствии. В глазах было какое-то странное выражение. Обреченности, что ли. Выражение,  совсем не свойственное ей. Сказала, что, после разговора по телефону с женой, она точно решила расстаться со мной. Даже письмо мне написала и отправила. Но потом  ей стало плохо. А значит, это судьба. Не дано ей со мной расстаться.

         Просидел у нее полдня. К обеду ей стало значительно лучше. Приготовил поесть, накормил и поехал на работу. Договорились, что на следующий день после обеда приеду и привезу продукты. У нее в холодильнике как всегда – шаром покати.

         Когда приехал на работу и включил компьютер, то прочитал то письмо, прощальное, о котором Вера говорила.

         “Я много думала все эти дни. Я точно знаю, что люблю тебя и уверена: ты тоже любишь меня. Но, видимо, недостаточно для того, чтобы по-настоящему захотеть быть со мной.

         Но все это я знала и раньше. Новым стало для меня другое. Ты в последнее время часто говорил о своих, якобы, существующих психических изъянах. Я отметала эти фразы, как нелепые. А теперь мне ясно, что ты прав. Я знаю, что детские психологические травмы могут оказать очень большое, если не решающее воздействие на жизнь человека. И я думаю, что это как раз твой случай.

         Прежде всего, семья. Ты вырос в атмосфере, где царили такие понятия как долг и обязанности. В вашей семье интересы личности ставились отнюдь не на первое место. Ты таким и вырос – человеком долга и обязанностей. Твои желания и чаяния для тебя вторичны.

         Но главное, уход отца. Ты, судя по всему, очень любил свою мать. И когда отец ушел от вас, это явилось для тебя очень большой травмой. Ты явно осуждал отца и сильно переживал за мать. Возможно, не отдавая себе в этом отчета, решил, что ты так никогда не поступишь. Более того, ты подсознательно чувствуешь себя ответственным за его вину.

Я могла бы попытаться объяснить тебе все то, что узнала от психотерапевтов о проблемах подобного рода. Одно время я очень интересовалась психосоматическими заболеваниями и писала на эту тему, так мало изученную у нас. Я бы рассказала тебе многое. Например, как опасно переносить опыт детских впечатлений и страхов в совершенно иную эпоху и в иные обстоятельства. Или как уродуется психика, когда живут лишь понятиями долга, боятся реализовать свои желания, поскольку кажется, что они ущемляют интересы близких. Объяснила бы, как страдает психика человека, когда он берет на себя чужую вину. И главное, как страшно, когда кто-то сознательно лишает себя права на счастье.

К сожалению, я не могу тебе помочь. Ты сам должен победить свои страхи, преодолеть свои детские или юношеские комплексы. Я, к сожалению, не могу заставить тебя быть счастливым. Я теперь знаю, почему мне последнее время все время чудились монстры, как на “Каприччос” Гойи. Это были не мои, а твои чудища. Победить их  должен ты сам. Но, прежде всего, понять, что эти чудовища — не моя выдумка. Это твой страх поступить так, как хочешь ты, а не так, как велит долг. Боязнь причинить страдания семье, как это сделал твой отец. Наконец, страх быть по-настоящему счастливым».

Может быть, она  права. Я же и сам уже думал, — со мной не все в порядке. Ну и что теперь? Не пойду же я, взрослый мужик, к психиатру? Правда, теперь модно заводить персональных психоаналитиков. В Штатах, говорят, пойти на прием к такому врачу – это так же обычно, как, скажем, нанести визит стоматологу. Нет, это не для меня. Не могу представить, чтобы я пришел к совершенно чужому человеку и начал выворачивать душу наизнанку.

 

20 ноября

 

         Мы с Верой встречаемся по-прежнему. Вернее, не совсем. Что-то ушло из наших отношений. Радость ушла. Смех Верин ушел. Она теперь смеется так редко. А ведь мне всегда теплее на душе становилось от ее смеха. Очень он на меня действует. Пожалуй, не меньше, чем ее глаза. И глаза тоже все реже лучатся улыбкой. В них, когда она смотрит на меня, я вижу, как и раньше, любовь. Но что-то мешает этой любви радоваться. Вопрос. В ее глазах все время вопрос: “Как же быть дальше?” Все чаще она говорит, или уйди от жены, или, наконец, оставь меня в покое, отпусти, дай уйти. Она как-то в шутку нарисовала свой герб и написала на нем девиз: “Или ко мне, или от меня”.

А я с ужасом чувствую, что не смогу ничего сделать. Ни от нее отказаться, ни с женой расстаться. На днях опять сказал об этом Вере. А она говорит, что я пессимист, а нужно быть оптимистом. И что она, как это ни странно, до сих пор верит: мы будем вместе.

Нет, пожалуй, я не пессимист. Дело не в этом. И не в том, что Вера, в отличие от меня, оптимистка. Не помню, у какого-то умного француза я прочитал интересное высказывание: “Pessimisme de l’intelligence. Optimisme de la volonte”[13] Вот это как раз наш случай. У Веры есть воля совершить то, что она хочет, а у меня нет. Знаю, что не смогу. Отсюда мой пессимизм. На фасаде научно-исследовательского института, где я работал в советские времена, висел лозунг: “Знание – сила!” Как и большинство лозунгов той эпохи, он оказался ложью. Знание, как это ни печально, не прибавляет мне сил.

 

5 декабря

 

         В конце года очень много работы. Вера тоже занята. К тому же она ищет варианты размена квартиры. Ее муж, как всегда, в разъездах, и всем занимается она. Видимся урывками. Ее сын теперь часто бывает дома, готовится к экзаменам. Да и мне все труднее придумывать предлоги для того, чтобы задержаться попозже вечером. По-моему, Надя догадывается, что я не расстался с Верой. Приходится все время быть начеку. Встречаемся в основном днем во время обеда, где-нибудь в кафе. Предлагал ей снять квартиру, хотя бы временно. Отказалась. Скорее бы она разменяла квартиру, и мы смогли бы опять нормально встречаться.

 

10 декабря

 

         Очередной скандал дома. На этот раз я оплошал. Утром в воскресенье пошел на рынок и забыл мобильный дома. Прихожу, Надя в гостиной, и в руках мой телефон. Я как увидел, все внутри сжалось. Обычно стираю все полученные и отправленные послания. Но накануне вечером мы с Верой обменивались посланиями, и я не успел их стереть. А я еще, как назло, вчера расчувствовался. Вот жена и зачитывает мне вслух: «Верунчик, солнышко, мне грустно без тебя. Мечтаю о завтрашнем дне». Сначала она, видимо, хотела меня уязвить. И даже начала таким издевательским тоном: «Ах ты, боже мой, какие нежности. Ну не смешно ли, бабе за сорок, а он ей «солнышко». Ты еще цветочком ее назови!» Меня ее тон заел. Я разозлился и сказал: «И называю!» Но зря я это сделал. Надя тут же в слезы. А потом пошли обвинения: «Значит, ты меня все время опять обманывал. Как ты мог! Ты же обещал!» И такая истерика началась, хуже прежней.

         Все пошло по прежней схеме. Жене плохо стало, часа два ее в чувство приводил. Ну и чтобы успокоить, пришлось опять пообещать, что на этот раз уж точно прекращу с Верой все контакты и даже звонить не буду. Отдал ей свой мобильник.

         Весь день на душе муторно. Опять я спасовал. Вот если бы она сорвалась, сохранила бы свой язвительный тон, попыталась бы меня унизить, начала бы меня обзывать как-то, была бы грубой, злой… Тогда бы я смог уйти, хлопнув дверью. Но когда она страдает и я вижу, как ей плохо, когда она говорит, что любит меня… Не могу и все тут.

 

12 декабря

 

         В понедельник утром едва вышел из подъезда, вижу: кто-то берет сзади под руку. Смотрю – Вера. Караулила около моего дома. Оказывается, она, бедная, все воскресенье себе места не находила. Посылала мне сообщения на мобильный, а я не отвечал. Естественно, мобильник же отключен, да и вообще остался у жены. Вот она и решила: что-то случилось. Ведь раньше такого не бывало. На ее-то послания я всегда отвечал. А тут, идиот, даже не подумал, что она волнуется. Пришлось объяснять, что произошло. Уверен был, что Вера расстроится. Но она ничего. Говорит: «Главное, что с тобой все в порядке. А то я думала — случилось что-то серьезное, раз ты не можешь даже по телефону послать сообщение».

 

15 декабря

        

         В эту пятницу, наконец, удалось побыть с Верой весь вечер. Ее сын ушел на дискотеку, а моя жена – с подругой в театр. Давно так не было хорошо. Вера была какой-то особенно нежной, ласковой. Потом мы пошли ужинать. А у Веры на кухне было включено радио, и шла передача, посвященная жизни Христа – как никак Рождество на носу. И вдруг Вера сказала, что никогда не понимала, как это Христос мог прощать предателей. А теперь, мол, понимает: можно простить и любить человека, предавшего тебя. Я, конечно, заподозрил, что она неспроста это, но сделал вид, что не понимаю, и спросил, кого она имеет в виду: Иуду? Вера ответила: “Нет, Петра. Он три раза предал Христа”. И добавила, глядя на меня: “Ты вот тоже три раза меня предал, как Петр”. Я сначала настолько растерялся, что спросил: “Когда же это я тебя предал?” Она ответила, что первый раз, когда, вернувшись за вещами домой, я там остался. Второй, когда обещал уйти и не ушел, и состоялся тот ночной разговор между Верой и женой. А в третий, на днях, когда возник скандал из-за телефона, и я пообещал, что на сей раз все кончено. Для Веры то, что я делал – предательство. А для меня – в первых двух случаях – это невозможность в силу обстоятельств выполнить то, что обещал. В третьем, маневр, пусть даже ложь, но во имя чего? Во имя любви. Я врал ради нее, ради нашей любви. Разве это предательство?

Я ее никогда не предавал. Даже не врал никогда. И не вру. Но Вера закусила удила, и переубедить ее было невозможно.

         Тогда я попытался отвлечь ее. Начал с того, что Петр не предавал, а отрекался. Это две разные вещи. Вера, естественно, тут же начала утверждать, что не видит большой разницы между этими двумя глаголами. Для нее, что предать, что отречься – не велика разница.

Тогда попытался перевести все в шутку. Сказал, что предательство – это отнюдь не такая ужасная вещь. В качестве доказательства привел мнение очень неплохого современного писателя – Кундеры. На днях в его романе “Невыносимая легкость бытия”– мы как раз выпускаем серию его книг –  я нашел интересное толкование этого слова. Жизнь одной из героинь этого романа – сплошная череда предательств. Казалось бы, явно отрицательный персонаж. Как бы не так. У Кундеры — она один из наиболее привлекательных героев. В чем дело? Оказывается для Кундеры предательство -… “это желание нарушить строй”. И как будто ему мало заявить об этом один раз или он не уверен, что всем уже все ясно, он повторяет еще раз: “Предательство – это значит нарушить строй и идти в неведомое”, и его героиня, “не знает ничего более прекрасного, чем идти в неведомое”. То есть для Кундеры, предательство – это категория прекрасного. Вот так-то.

В общем, мой маневр удался. Вера — великая спорщица, и постепенно наш разговор перешел в теоретическое русло. Что такое предательство? Что такое отречение? Например, даже мы, два очень близких друг другу человека, понимаем одно и то же слово —  “предательство” — совершенно по-разному. Это подтверждает, насколько субъективен смысл слова. И что такое слово вообще? Каждый человек вкладывает в него свой смысл. И возникает вопрос: имеет ли слово, как и язык в целом, какое-либо объективное звучание или каждый слышит лишь то, что хочет услышать? Это вечный вопрос.

Когда вернулся домой, долго размышлял на эту тему. Еще Платон в своем диалоге “Кратила” пытался на него ответить. Для него слово, несмотря на всю его субъективность, все-таки носитель определенного объективного смысла.  Меня вообще очень интересует эта проблема. Хочу на будущий год издать книгу известного русского философа — Булгакова, — занимавшегося, в том числе, и философией языка.  Интереснейшая книга – эта его “Философия имени”. Я, когда был у Веры, пытался вспомнить одно его высказывание на ту тему, которую мы обсуждали. Мне казалось, что для него слово не имеет права на независимое существование, т.е. важно субъективное трактование слова. 

Взял Булгакова. Оказывается, я ошибался. Он, безусловно, считает, что важен смысл слова в контексте. Но дальше он утверждает следующее: “…каждое слово независимо, имеет свой смысл, выражает свою идею… слово само по себе, раньше всякого контекста, или вернее, во всяком контексте, должно иметь и сохранять свое собственное значение, как бы оно ни окрашивалось, ни видоизменялось…” Выходит, например, все то же слово         “предательство” имеет некий объективный смысл, и смысл этот, как ни крути, негативен. Во всяком случае, если его брать вне всякого контекста.

Хоть бы Вера забыла о нашем споре. Я ведь обещал ей найти, что Булгаков думает о слове. Если я ей его процитирую, она сразу уцепится: “Я же говорила, что предательство есть предательство, кто бы и что бы ни говорил по этому поводу!” Может она права, и я действительно ее предал? Да нет. Скорее я жену предаю, изменяя ей с Верой. Нет, чушь все это. Если любое несдержанное слово, считать предательством, то по нашей матушке земле одни предатели ходят.

        

25 декабря

 

         Отвратительный день, вернее вечер. Встретились после работы с Верой в центре. Она собиралась походить по магазинам, подобрать подарки к Новому году. Мы уже два дня не виделись – она должна была сдать какой-то срочный материал, да и я заканчивал последние дела перед праздниками. Мне хотелось ее увидеть, вот и увязался за ней, надеялся поужинать вместе. Зашли в Пассаж. Вера там присмотрела что-то для сына. И вдруг увидела халат, который почему-то решила непременно для меня купить. Пришлось мерить. Ей он понравился, и она заявила: все, покупаю. Я не хотел говорить, что у меня и так пара халатов дома висит. Зачем мне еще? Пытался как-то отвертеться. Но потом решил, что лучше купить, чем объясняться. Но когда к кассе подошли, она, видимо все поняла и заявила: “Не надо, не покупай, все равно я тебя в нем не увижу. Не дома же у тебя. А у меня его держать тоже ни к чему. Сын увидит, спросит. И так у меня пляжное полотенце лежит, которое я для тебя купила, когда мы собирались на юг вместе махнуть. Придется его сыну на Новый год подарить”.

А она действительно купила красивое фирменное полотенце, но с условием, что отдаст, когда мы, наконец, куда-то вместе отдохнуть выберемся. Я видел, что она расстроена, и сдуру брякнул: “Давай я халат в машину положу и буду его приносить, когда к тебе иду”. Ну, тут она совсем взвилась: “Ты еще тапочки и прочие причиндалы там храни. Заведи чемоданчик, и каждый раз ко мне будешь с ним являться. То-то радости у меня прибавится: открываешь дверь, а там Олег с чемоданом. Регулярный эрзац-уход от жены. А что, гениальная идея”.

А у самой уже слезы на глазах. Продавщица на нас пялится. Народ оглядывается. Целый спектакль. Пока я туда-сюда с этим дурацким халатом шастал, ее уже и след простыл. Выхожу, думаю, наверняка в кафе пошла, у нее же всегда эта манера: понервничала, святое дело — сигарету закурить. И точно, вижу ее в кафе рядом с Пассажем, где мы часто встречались во время работы. Вроде бы, спокойная такая, веселая. Заказываю что-то. Сидим, разговариваем. “Да, — говорит, — хорошо мы когда-то начинали. Совместную жизнь всерьез планировали. Помнишь, квартиры ездили смотреть, выбирали, собирались покупать. А теперь даже халат не могу тебе подарить. Дожили!” Я молчу. Чего отвечать? Чтобы я ни сказал, все будет принято в штыки. Лучше молчать. Вот я и молчу. А ее это еще больше заводит. Я пытаюсь разговор на отвлеченные темы перевести, а Вера — ни в какую, и еще больше злится. Тут как раз вино приносят и закуски. Она поднимает бокал и говорит: “Пью за человека, из-за которого я потеряла мужа, лишилась уважения сына и сама перестала себя уважать. Но которого, несмотря на все это, продолжаю любить!” Я, естественно, заявляю, что этот тост для меня неприемлем, и пить в таком случае не буду.

Так, пожалуй, меня никто еще не оскорблял. Я хотел встать и уйти, но жалко мне ее стало. Видно же, что не со зла она это, а потому, что мучается. От этого ее и корежит всю. А в таких ситуациях, я еще раньше замечал, она начинает паясничать, хотя роль клоуна ей совсем не к лицу.

         В общем, я не ушел, а просто поставил бокал на стол и сказал, что за это пить не буду. А потом состоялся разговор, который я столько раз позднее прокручивал в голове, что воспроизвожу его, наверное, чуть ли не дословно.

  • А за что ты предлагаешь выпить?
  • Ну, хотя бы просто – за нашу любовь.
  • За любовь мы пьем уже давно. Нельзя ли в канун Нового года за что-нибудь поконкретнее?
  • Например?
  • Например, за то, чтобы в новом году мы, наконец, были вместе. Слабо?
  • Не слабо, а, как ты знаешь, я не любитель давать пустые обещания.
  • Ты хочешь сказать, что ты ничего по-прежнему не решил?
  • Нет.
  • Послушай, это уже становится смешным. Еще пару недель назад ты, вроде, говорил, что хочешь быть со мной и постараешься это сделать. А теперь – опять двадцать пять. У меня такое впечатление, что мы живем прямо по-ленински: шаг вперед, два шага назад.
  • Ленин к этому не призывал, он в этом обвинял…
  • Знаю, знаю, кого он обвинял, не придирайся к словам. Ты прекрасно понял, что я имею в виду.
  • Понял. Но и ты пойми, что это непросто: взять и уйти от жены, с которой прожито вместе столько лет!
  • Почему же? Разве не ясно, что тебе со мной лучше. В конце концов, что я лучше!
  • Я вас не сравниваю, вы совершенно разные.
  • Интересно, а на основании чего ты тогда вообще можешь сделать выбор. Ты же всегда кричал, что только эмоциями руководствоваться нельзя.
  • Я никогда не кричу.
  • Хорошо, хорошо, не кричишь, но говорил же.
  • Говорил. Но и раскладывать по полочкам: у этой то лучше, а та тем хороша – тоже абсурд!
  • Почему же абсурд! Я считаю, что только тогда и можно решить что-то, если есть и любовь, и рассудок говорит: с этим человеком мне лучше. Я, например, все время сравниваю тебя с мужем. Получается такая картина: мне с тобой здорово любовью заниматься, интереснее обсуждать что-то, приятнее гулять, лучше просто молчать. И этот список можно продолжать и продолжать. А ты что, никогда так не делаешь?
  • Нет, никогда. Это тебе все нужно по полочкам разложить.
  • Хорошо, допустим. Но чем же ты все-таки руководствуешься? О чем ты думаешь, когда пытаешься разобраться в ситуации? Вот, например, когда ты говоришь, что тебе трудно уйти от жены. Почему трудно?
  • Потому что мне не хочется причинять боль женщине, которую уважаю.
  • Уважаешь? Интересно, а за что же ее, собственно, можно уважать? Что она такое сделала в жизни? Чего добилась? В чем реализовалась?
  • Она всю жизнь обеспечивала тылы…
  • Боже мой, более банальной фразы ты не мог придумать. Подумать только, какие достижения! Ей приходилось стирать, готовить, иногда вместе с тобой выезжать на машине за продуктами… Да, повезло мадам, ничего не скажешь, если уже за одно это ее следует уважать.
  • Но мне не в чем ее упрекнуть, если бы она хоть что-то сделал мне плохое…
  • Да она и сделала!
  • Что же?
  • То, что дала тебе разлюбить себя. Позволила стать тем, чем ты стал.
  • Чем же я стал?
  • Человеком, потерявшим интерес к жизни. Не живущим, а существующим.
  • Но она меня любит!
  • Да если бы она тебя любила, то сама бы не опустилась, потому что не хотела бы потерять твою любовь. А уж увидев, что любимый человек постепенно превращается в тень того, кого она полюбила, забила бы тревогу. И сделала бы все, чтобы изменить ситуацию, а если нужно, измениться самой.
  • Она делает то, что может. А большего ей, видимо, не дано. Но я одно твердо знаю, она вела себя всегда достойно.
  • Как “vash Suisse”.
  • Не понял.
  • Ну, швейцарские коровы тоже ведут себя очень достойно. Стоят себе на очаровательных лужайках, куда их заботливые пастухи привели, жуют себе травку, которая там растет в изобилии. Чистые, ухоженные ходят себе такие спокойные и еще колокольчиками позванивают. Посмотрите, мол, на нас, какие мы хорошие, достойные! Просто загляденье.
  • Тебе не идет, когда ты говоришь гадости.
  • Какие же это гадости?
  • Сравнивать мою жену со швейцарской коровой – это, по-твоему, верх интеллигентности?
  • Да я ненавижу эту твою интеллигентность. Ты вот кичишься, что интеллигент, а меня уже год как мучаешь!

Опять у нее слезы на глазах, лицо все перекосилось, некрасивая она сразу становится в таких ситуациях. Мне даже смотреть на нее было больно, и я старался глядеть в сторону. Подумал: неужели опять истерика? И уже заранее внутри каменеть начал. Но тут она вскочила, схватила сумочку, стул опрокинула и убежала. А я словно к месту прирос. Ни сил, ни желания кидаться за ней не было.

Теперь вот сижу дома, жду звонка и злюсь. Сколько можно терпеть перепады ее настроений. А уж тост? Просто оскорбительный. Неужели ей это непонятно! А Надю со швейцарской коровой сравнивать — вообще из рук вон. Надя, конечно, не может с Верой тягаться в смысле интеллекта, но у нее есть свои достоинства. Во всяком случае, она предсказуема, без выкрутасов, я знаю, что от нее сюрпризов не будет. И не эмоциональна, как Вера. От избытка эмоций тоже ведь устаешь. Те истерики, что Надя мне последнее время устраивала, можно понять и оправдать. Я ее заставил страдать. А она к этому не привыкла. Вот и сорвалась. А так всегда спокойна. Чуть не написал “невозмутима”. Тут опять вспомнил эти Верины слова о “vash Suisse”. В принципе в этом что-то есть. Но не имела она права так говорить о моей жене. Неужели не понимает, что этим прежде всего меня унижает. А может, она этого и добивалась?

Я должен был встать и уйти, а не она. Но у нее, видите ли, нервы. А у меня? Да меня уже всего трясет от этой истории. Вон и голова тяжелая. Наверняка опять давление подскочило. Все, не буду первый ей звонить. Надоело. Устал. Ничего, объявится. Сколько раз уже грозилась уйти, а чем кончалось? Возвращалась. Вернется и на этот раз. Никуда не денется.

 

26 декабря.

 

Пришел на работу, включил компьютер – письмо. Странно, сам я вроде был спокоен, а руки тряслись. Уже открывая его, знал содержание. И точно, очередное прощание. На этот раз письмо короткое, я его столько раз прочел, что даже запомнил. Ни обращения, ни подписи.

         “Наш вчерашний разговор поставил все на свои места. А я-то бедная столько нервных клеток извела! Все недоумевала, в чем же дело? Почему же он не может уйти от жены? Сколько теорий интересных навыдумывала. А оказывается, все предельно просто: ты не можешь ничего сделать, потому что недостаточно любишь меня. Слышу твой протестующий возглас. Ладно, сформулируем иначе: ты по-прежнему не считаешь, что только со мной тебе хорошо. Поэтому я ретируюсь с поля битвы, вернее, с поляны битвы и оставляю ее за твоей женой. Ей на этой зеленой полянке под твоим чутким присмотром, по-прежнему будет жить весьма спокойно и достойно.

Возможно, ты скажешь, что я не права. Конечно, есть некоторые неувязки. Помнится, поначалу ты мне говорил, что я пробудила тебя к жизни. Даже как-то сказал, что до встречи со мной был не человеком, а живым трупом. Более того, не вяжется это и с тем, как ты все это время цеплялся за меня, не давал мне возможности уйти.

Но я предпочитаю объяснить ситуацию так, а не думать о тебе, что ты “ТТТ”. Если забыл, то напомню. Это означает: “трус, тряпка, трепло”. В твоем случае трус, так как ты боишься кардинальных изменений в жизни, боишься причинить боль. Тряпка, поскольку не можешь противостоять шантажу жены. Ну и трепло – а как иначе в данной ситуации трактовать все эти “солнышко”, “ангел”, “я люблю тебя, как никого не любил”, “самый близкий и дорогой человек на земле” и прочая, и прочая.

Предпочитаю расстаться с тобой сейчас, пока я еще люблю тебя. Боюсь, что пройдет еще пару месяцев, и я уже буду не столько любить, сколько презирать. А я этого очень и очень не хочу. Пусть и у меня, и у тебя останутся теплые и нежные воспоминания друг о друге”.

Только прочитал письмо, стук в дверь. Вошла секретарша с пакетом и сказала, что вахтеру внизу для меня передали посылку. Открыл пакет, там коробка, а в ней небольшой такой металлический колокольчик на красивом ремешке. На колокольчике крестики, как на швейцарском флаге. Уменьшенная версия колоколов, которые коровам подвешивают, когда их на пастбища выгоняют. Швейцарский сувенир. Даже если бы я не знал, что это такое, то открытка, которая была приложена к сувениру, не оставляла сомнений на этот счет. На ней был изображен красивый горный пейзажа, а на переднем плане паслись ухоженные светло-коричневые с белыми пятнами коровы. У каждой на шее красовалось по большому колоколу. На открытке была всего лишь одна фраза: «Будь счастлив, дорогой пастушок!»

 

2 января

 

         Самый безрадостный Новый год в моей жизни. Послал Вере поздравительную открытку по почте. Написал также электронное письмо c поздравлением. Звонил все эти дни регулярно. На работе, как идиот, боялся в коридор выйти, а вдруг позвонит. Вытаскивал постоянно мобильный – проверял, нет ли хотя бы послания на него. Включал компьютер – не пришло ли письмо туда. Думал, хоть на Новый год позвонит, поздравит. Нет. Это уж слишком… Хочет, чтобы я почувствовал себя виноватым и прибежал просить прощения, что ли? Хватит, набегался. Пусть поймет, что я тоже не железный и не могу больше сносить ее выходки. Все равно, никуда она не денется. Сколько раз уже вот так взбрыкивала, как норовистая лошадка, а потом все равно как миленькая возвращалась. Подождем. Хочет дуться – ее дело. Прекращаю звонить и сам.

 

7 января

 

         В этот день год назад произошла Встреча. Именно с большой буквы. Мне кажется, когда мы встретились в гостинице, я сразу понял, что все состоится. Надо будет спросить у Веры, почувствовала ли она то же самое. Легко сказать- спросить. Вот уже две недели, как я не только не видел ее, но и не слышал. Я живу у телефона. Дома, на работе, в машине постоянно набираю ее номер. Молчание. Пару раз ездил домой, звонил в квартиру, никто не открывает. Караулил около работы – не встретил ее. Странно. Последний раз осенью она исчезла на месяц. Уехала на юг… Как я тогда месяц протянул без нее – даже страшно вспомнить. Неужели опять месяц не увижу? А может, это вообще конец? Не верю. Мы не можем друг без друга. И она это знает не хуже меня. А вдруг? Внутри какая-то пустота. Как точнее передать мои ощущения? Боль? Нет. Как будто мне постепенно пережимают рецепторы, которые передают сигналы, поступающие из внешнего мира. Каждый день ощущаю меньше запахов, слышу меньше звуков, вижу меньше оттенков цветов. Впечатление, наверное, такое, как если бы после сегодняшнего цветного звукового кино надо было бы постоянно смотреть немое черно-белое. Тоска. Она не постоянна, а накатывает вал за валом, с каждым разом становясь все больше. Сегодня уже девятый вал. По-моему, в шкале валов – это максимальный. А что же дальше? Надеюсь, волны пойдут на спад. Как на море. Не может же это продолжаться долго.

 

 

12 января

 

Все началось ровно год назад. Да, чуть-чуть не дотянули до года. Хотя почему не дотянули? Смотря что брать за точку отсчета. Ту ночь 12 января – нашу первую ночь вместе. Или ее первый поцелуй? А может, нашу встречу на том факультетском юбилее? Или все уже было предопределено еще раньше – при первой встрече, когда начали учиться в институте? Кто знает? Да и какое все это имеет значение теперь? А что имеет? То, что я был счастлив целый год. Но это тоже неправда. Разве были счастливыми последние месяцы? Запомнились только часы счастья, даже минуты. Но, наверное, это уже много – минуты счастья, сложившиеся в часы, в дни. За год их столько набежало, что у некоторых, я уверен, и за всю жизнь не наберется. Так что надо быть благодарным судьбе за этот год, за встречу с Верой.

         Опять звонил ей по всем телефонам, послал электронное письмо, просил хотя бы позвонить или ответить на мое послание. Молчит. А мобильный она или отключила, или поменяла. Все время отвечают, что абонент недоступен. Да, видимо, на сей раз побег ей удался.

        

16 января

 

         13 января ездили к Володе на дачу встречать Старый Новый год. Мне очень не хотелось, но он всех созывал, кто был в прошлом году в Италии.. Согласился еще и потому, что надеялся увидеть там Веру. Но ее не было. Володя сказал, что она сразу после Нового года уехала на пару месяцев в Штаты. Оказывается, ей давно предлагали, она все откладывала решение, а тут согласилась, и все быстро закрутилось. Понятно теперь, почему я не мог ее никак разыскать.

Какой-то дурацкий проект: два месяца у них в газете американская журналистка работает, а Вера – в их журнале. И чего они этим добьются? Якобы, свежего взгляда на проблемы. Как будто за два месяца можно разобраться в их, и тем более в наших, проблемах. Просто, как всегда, хочется людям мир посмотреть, или, как Вере, надо срочно обстановку сменить, вот и придумывают разные более-менее благовидные предлоги для поездок.

У Володи на даче я вышел подышать в сад и увидел удивительную картину. Все небо было затянуто облаками. И только в центре образовалась проплешина. И в ней виднелась Луна, в три четверти. Как раз так, что четко виден профиль человека. Странно, я всегда этот профиль вижу, даже когда Луна полная. Многим показывал, редко кто видит. Помню, Вера тоже не могла долго разглядеть, а потом увидела и так и называла его «лунный человек» и даже говорила, что это мой профиль и вообще я такой же порой холодный и загадочный.

Так вот, профиль этого лунного человека был повернут налево. И, казалось, он смотрел на единственную маленькую звездочку, находившуюся недалеко от него. Справа, оттуда, где был лунный профиль, все активнее надвигались темные, мрачные тучи. А звездочка все быстрее и быстрее двигалась влево – туда, где почему-то еще кучерявились белые облака. Эта картина была написана холодными по-настоящему «лунными» тонами. И только звездочка вносила в эту картину диссонанс: она мерцала довольно теплым красноватым светом.

Я долго стоял и смотрел на то, как темные тучи все наступают и наступают на Луну, а звездочка все дальше и дальше уходит туда, где все еще свет, где не так мрачно и трагично. И мне казалось, что это не лунный человек, а я сам с грустью смотрю на ее неизбежный уход.

Такой ли уж неизбежный? Ведь я знаю, что я могу еще все изменить. Уйти от жены. Найти Веру. Сказать ей об этом. И все будет, как мы хотели. Хотели… А теперь я уже все меньше и меньше этого хочу. Я все больше укутываюсь этими черными облаками. Они холодные, но мне почему-то тепло в них. А может, это я становлюсь все холоднее и холоднее.

А главное, мне уже и не хочется предпринимать никаких усилий. Иногда даже думаю, а нужно ли мне еще видеть Веру? Порой чувствую, что да, особенно, когда вспоминаю ее заразительный, смех, так завораживавший меня.

Но я знаю, надо потерпеть еще немного, и это тоже пройдет.

 

27 января

 

         Мама прекрасно играла на фортепьяно. Пыталась научить и меня. Но я оказался совершенно бесталанным и, хотя лет шесть усердно занимался по часу в день, сейчас никогда не сажусь за пианино. Но любовь к музыке мама мне все-таки привила. И раньше музыка мне очень помогала. Успокаивала в самых тяжелых ситуациях. А сейчас нет. Даже моя любимая “Stabat Mater” Перголезе, которая всегда так захватывала, что не оставляла места ни для каких посторонних мыслей, не помогает. Слушаю и все равно думаю о Вере, вспоминаю все, день за днем.

         Решил, что надо вместо классики слушать какую-нибудь современную музыку, самую простую. Песни, например. Ведь там будешь прислушиваться к словам и отвлечёшься. Незатейливые мелодии и еще более незатейливая музыка – это то, что мне нужно. Пошел, накупил дисков разных групп. Попросил молодого продавца подобрать что-нибудь мелодичное, с нормальными словами. Он мне посоветовал диск группы «Белый орел». Сказал, что у них неплохие песни.

Начал слушать и что же? Хотел отвлечься, забыться, а результат оказался прямо противоположным тому, которого добивался. А каким он мог быть, если что ни песня, то сплошные страдания. Поет парень с неплохим голосом, но манера немного вульгарна. Вот образчик слов одной из них: «Я знаю. Я тебя теряю. Я знаю, что это навсегда». Поставил другой диск. А там: «А я тебя помню. А я тебя помню. Хоть ты не звонишь и не пишешь давно мне». Слушаю третью. Опять двадцать пять: «Самой нежной любви наступает конец. Бесконечной тоски обрывается пряжа. Что мне делать с тобой и с собой, наконец? Как тебя позабыть дорогая пропажа?» Странно. Почему-то именно расставания так вдохновляют поэтов-песенников и поэтов вообще. Расставания и встречи. Впрочем, это естественно. Ведь в такие моменты  человек переживает наиболее сильные эмоции.

Последняя песня – это, кажется, из Вертинского — «Дорогая пропажа». Конечно, автор ее поет не в пример лучше. Да и некоторые слова, они, по-моему, переврали. Надо будет найти Вертинского, послушать. Хотя нет, от него еще в большую тоску впадешь в моем нынешнем состоянии.

 

15 марта

 

Вчера первый раз выехали на дачу. В воздухе уже чувствуется весна. Уже уходя из сада, увидел вылезшие из-под снега сухие остовы последних осенних цветов. У нас вдоль дорожки до самой поздней осени цветут астры. И вдруг вспомнил целиком тот романс, который я совсем недавно пел Вере на даче. Недавно? Это было уже почти полгода назад. Иногда мне кажется, что это было вчера. А иногда – как будто все произошло не со мной или в другой жизни.

“Был день осенний. И листья грустно опадали.

В последних астрах печаль хрустальная жила.

Слезы ты в этот вечер проливала.

Но не любила. Со мной прощалась ты”.

Странно. Ведь это было действительно осенью. Мы еще тогда так целовались в саду… Листья, и правда, падали на нее, как конфетти. А в конце песни припев совсем другой:

“Ох, эти черные глаза

Меня пленили.

Их позабыть никак нельзя –

Они горят передо мной.

Ах, эти черные глаза

Меня любили.

Куда же скрылись вы теперь?

Кто близок вам другой?”

 

20 апреля

 

         Все реже беру дневник в руки. Да и о чем писать? Рутина. Сижу на работе целыми днями. Домой стараюсь приходить как можно позже. Здесь ко мне жена пристает все время: “Что тебе приготовить?”, “Пойдем погуляем!”, “А не хочешь ли в театр сходить?” Осточертела. И опять – такая безмятежность, что просто диву даешься. А недавно мы сидели на диване рядом, а напротив – зеркало на стене. Я посмотрел и увидел в нем отражение двух очень похожих лиц. Похожих отсутствием жизни. Мертвые лица. У меня опять лицо стало мертвым, как до встречи с Верой. А у жены? Всегда оно было таким? Вроде нет. Нашел ее фотографии в молодости. Нет, конечно, оно не было таким, но и раньше казалось довольно безжизненным. Даже с фотографий на меня веет холодом

Порой я просто ее ненавижу. В такие моменты стараюсь на нее даже не смотреть. Мне кажется она может увидеть ненависть в моих глазах. Боже мой, ведь Вера это  знала! Она же как-то сказала: если ты ко мне уйдешь, то, возможно, меня потом возненавидишь. А если останешься с женой, то – ее.

 

10 июля

 

         Ездил навещать Володю. Бедняга в тюрьме. Вот уж вляпался, так вляпался. Не помогла его теория о том, как надо решать “постельно-сексуальную проблематику”. Его очередная пассия решила прибрать к рукам. Видимо, выбрал недостаточно безропотную или недостаточно глупую. Ну что же, и на старуху бывает проруха. Только в его ситуации ошибка может ему дорого обойтись. Девица сумела снять копии с каких-то очень важных документов, сильно его компрометирующих. Начала шантажировать, требуя, чтобы он развелся с женой и женился на ней. Володя, видимо, недооценил ее. Попытался, как он поступал с другими, откупиться. Не знаю, сколько он ей дал, но говорит, что обеспечил ее на всю жизнь. Она деньги взяла, а документы все равно использовала. Причем, как ловко она все проделала! Передала их не в органы, где у Володи все схвачено. А продала самому серьезному его конкуренту, с которым он давно воюет. А тот уж нашел, как, кому и куда их передать, чтобы действовать наверняка. В общем, против Володи возбуждено дело и неизвестно, чем все это кончится. Жаль мужика.

 

8 ноября

 

         Пишу в гостинице. В той же, «Вернаго». И даже в том же номере. Сейчас межсезонье – время марширинга кончилось, а лыжный сезон еще не наступил. Марширинг — это Вера так любила говорить. Вместо люблю гулять, люблю ходить – люблю марширинг. Она и мне, бывало, позвонит и говорит: «Как сегодня насчет марширинга? Погода отличная!» Да, отмарширинговался. Теперь сижу в номере, погода и впрямь отличная, а меня хоть убей, на улицу не тянет.

И чего я сюда притащился? До этого все шло хорошо. Работа, работа и работа. А по вечерам книги. А тут начались праздники, на работу не надо идти, испугала перспектива сидеть целыми днями дома. Вот и засвербело что-то. Надя не стала возражать, когда я сказал, что хочу на пару дней куда-нибудь прошвырнуться. Видно, наконец, поверила, что все кончено.

Непонятно только, почему я сюда приехал? Единственное глупейшее объяснение, которое приходит в голову – преступника тянет на место преступления. Преступника? Преступление? Вспомнил наш разговор с Верой о значении слов. Кто преступник? Какое преступление? Вот и на эти вопросы каждый из нас троих – Вера, жена и я ответим по-разному. Для жены преступница Вера. Для кого-то смешно и нелепо употребление слова «преступление» в отношении того, что она сделала. Попыталась увести мужа у жены. Но это смешно и нелепо для кого-то, но не для Нади. Для нее — это именно преступление. И Вера — преступница. Для Веры преступник я. Преступление состоялось, я предал ее. И даже ее, человека несоизмеримо более умного, чем моя жена, не коробит слово «преступление». Более того, она действительно его неоднократно употребляла по отношению ко мне.

А что об этом думаю я? Не знаю. Для меня одно очевидно. В этой истории нет ни состава преступления, ни тем более преступника. Есть только жертвы. Даже моя жена, которая из этой передряги вроде бы вышла победительницей, даже она несчастна. Во всяком случае, я никогда больше не вижу ее такой невозмутимой, такой потрясающе безмятежной, какой она была все предыдущие годы. На ее лице поселилось выражение то ли страха, то ли неуверенности. Отчего? Не знаю. Может, она боится, что я опять выкину еще что-то в этом роде. Или чувствует, что я ее ненавижу… А ненавижу ли я ее? Прислушался к себе и понял, что нет, не ненавижу… Хуже. Она мне безразлична…

Как все-таки привыкли мы оперировать шаблонами! Вот написал, что в этой истории все жертвы. Но это ведь не так. Утверждают, что жертва должна страдать. А я разве страдаю? Нет. Мне действительно все и вся безразличны. Хотя нет, вру. Иногда, когда вдруг возникает в памяти ее запрокинутое лицо и смотрящие на меня огромные искрящиеся, наполненные до краев любовью глаза, что-то подкатывает к горлу.

Холодно что-то, знобит. Уж не простудился ли я по дороге сюда? Да нет, лоб вроде холодный, и руки ледяные…

 А что если… Хм… Интересная мысль. Что если я вовсе не «лунный человек», как однажды придумала Вера, а тот самый “Ледяной Отци”, о котором я прочитал в этой же самой комнате. Жило-было заледенелое существо. Ну, может, и не жило, но вполне сносно существовало. А тут появилась некая энтузиастка, наткнулась на него по чистой случайности и почему-то решила, что нужно эту ледышку разморозить. И невдомек ей, глупенькой, что размораживать-то ни в коем случае и не следует. Прежде всего, это погубит самого Отци – он и существует лишь пока заледенелый. А как оттает, так и пойдет процесс гниения, вскоре от него вообще ничего не останется. А главное, и ей-то самой он не нужен размороженный. Пока он «Ледяной Отци» — необычен, интересен, загадочен. А как разморозишь –ничего от его загадочности и интересности и не останется. Банальный мужик, да еще за плечами три тысячи лет – тухлятиной за версту несет.

         Вот еще версия. Писали же тогда в статье, что выстроилась целая очередь претенденток заиметь от этого самого ледяного человека ребенка. Значит, вполне возможно, что уже есть где-то ребенок от этого замороженного субъекта. А раньше таких ледяных людей не находили? Находили. Не помню уж точно, где, но даже у нас, в Сибири. Вполне возможно, что ходят по земле люди, сами не подозревающие, что их отец – какой-нибудь очередной “Ледяной Отци». Ясно, что детишки будут сами малость  заледеневшие. Вот, может, я и есть такой полузамороженный субъект.

         Боже мой, какая же ерунда в голову лезет. Не хватало еще, чтобы вместе со способностью чувствовать я потерял и способность соображать. Но нет, непохоже. Последнее время голова наоборот работает, как компьютер, как до всей этой истории. Вот, пожалуйста. Только еще собирался прикинуть, когда же мне отсюда уезжать, а уже вспомнил расписание автобуса, который из гостиницы идет до станции в долине, и расписание поезда до Вероны. Не буду в Вероне задерживаться, как собирался. Чего я там не видел? Арену их? Так я побольше в Риме видел. Ничего особенного. Развалины как развалины. А что там еще в Вероне? И вообще –  с какой стати я решил туда заехать? Ах, да. Вера все мечтала там побывать. Как же, город вечной любви… Ромео и Джульетта… Ну да, она еще рассказывала, что даже балкон, вроде бы, сохранился. Тот самый, под которым Ромео стоял и Джульетте в любви объяснялся. Чушь какая. Нашли дом  балконом и придумали байку, чтоб было чем туристов завлечь. А на самом деле очередной ободранный затрапезный итальянский городишко. Видел я как-то документальный фильм о нем. Нет, поеду прямиком в Москву. Хватит, отдал дань романтическим бредням. Больше года – коту под хвост. И хорошо, что заморозился опять.

         А что с дневником делать? Не тащить же мне тетрадь в Москву. Зачем? Чтобы перечитать на старости лет и пустить слезу умиления: вот, мол, какие страсти-мордасти пришлось пережить… Нет, самое правильное – забыть все и никогда не вспоминать. Если, конечно, получится… А посему — единственное достойное место запискам замороженного — в мусорном ведре.

Пойду, пожалуй, напоследок пройдусь. Надо же хоть подышать горным воздухом, раз я сюда приехал”.

        

         Когда вечером я спустилась в холл, чтобы идти ужинать, хозяйка спросила меня:

  • Ну как?
  • Вы о чем? – я попыталась сделать вид, что не понимаю. Очень уж не хотелось ни с кем обсуждать то, что я прочитала в дневнике.
  • Тетрадь, о чем там?
  • Ах, тетрадь… Да ничего интересного. Так, записки одного туриста о ваших местах. Рассказ о ледяном человеке, — ответила я, взглянув на висевшую над стойкой вырезку из рекламного проспекта «Вернаго – колыбель Ледяного Отци».
  • А,… про Отци… — разочарованно протянула хозяйка.
  • Да, что-то вроде этого. Русский вариант вашей истории о замерзшем человеке.

В тот момент я даже не подозревала, насколько была недалека от истины.

  • Ах, вот в чем дело, теперь понятно, почему он туда отправился, — сказала хозяйка фразу, показавшуюся мне непонятной.
  • Кто отправился, куда?
  • Да этот русский, чья тетрадь у вас. Ах, “Dio mio!”, я же вам так и не рассказала эту ужасную историю, про…, господи, как же его звали? Я забыла. Но могу посмотреть. Фамилия должна быть в книге регистраций.
  • Фамилию я не знаю, но звали его Олег, — подсказала я, заинтересовавшись.
  • Да, да, господин Олег, — радостно закивала хозяйка.

Потом она закатила глаза, заохала, запричитала. Я терпеливо переждала очередной всплеск эмоций, и в итоге услышала о том, что произошло.

“Этот господин Олег приехал к нам в самом начале мая. Мне почему-то кажется, что он еще раньше был здесь зимой, с большой компанией. За год до этого. Но, может, я ошибаюсь. Он какой-то странный. Ни с кем не разговаривал. Приехал один, утром. Просидел полдня в номере, а потом после обеда вдруг отправился гулять. Он спросил у меня, работают ли подъемники? Ведь лыжный сезон уже закончился. Ну, я ему объяснила, что работают круглый год, просто кабины ходят не так часто. И спросила его, куда ему надо? Но он ничего не сказал. Я ему тогда и говорю, что, мол, прогноз очень нехороший, дождь со снегом обещали. А небо было еще совсем синее. Он посмотрел на меня скептически и говорит: ничего, он ненадолго. Только ушел, ветер поднялся, тучи нагнал, а через пару часов такая гроза началась! Здесь в горах, знаете, как погода быстро меняется. Сначала дождь, а потом снег повалил.  “Madonna mia!” Такой снегопад начался! Это не такая уж редкость в мае. Я сразу начала волноваться. А когда он и к ночи не вернулся, позвонила в полицию. Но ночью никто ничего сделать не мог, тем более что снег все шел. На следующее утро поисковую группу вызвали, полицию и пожарную бригаду мобилизовали. Хорошо хоть, что сейчас туристов мало, и его запомнили в кассе, в которой он билеты брал на подъемник. Представляете! Он отправился туда, где эту чертову мумию нашли. Чего, спрашивается, его туда понесло на ночь глядя! Два дня искали. Ничего. А на третий нашли. “Poverino!”[14]Видно, когда снег пошел, он сбился с тропы, оступился и упал в небольшую расщелину. Врач говорит, что он сразу умер. А вдруг нет, представляете? Ночь, пурга и ты лежишь, замерзаешь и знаешь, что никто тебя не спасет. Ужас! Но теперь хоть понятно, почему он туда полез”.

  • Что вы сказали? – я настолько была потрясена историей, рассказанной хозяйкой, что даже не расслышала ее последней фразы.
  • Я говорю, ясно, зачем он полез на этот перевал.
  • Зачем?
  • Вы же сами сказали, что он писал об этом Отци. Он что, писатель или так, для журнала какого?
  • Да, журналист,- солгала я для того, чтобы избежать дальнейших расспросов. Кстати, кто-то ведь забирал его вещи, почему вы не отдали тетрадь?
  • Да, приезжала его жена, тело увозила и вещи. А про тетрадь я тогда даже и не знала. Мне уже потом про нее горничная сказала. Он ее в мусорную корзину выбросил, а она нашла. Тетрадь красивая и наполовину пустая, вот она и решила использовать. Но когда узнала всю эту историю, ее сомнения взяли. А вдруг там что-то важное? Вот она мне и призналась. Так и лежит тетрадь. С тех пор вы здесь первая русская.

Хозяйка полистала регистрационную книгу, выписала оттуда что-то на листок бумаги и протянула его мне.

  • Вот его фамилия, я нашла. Может, разыщете его жену и отдадите ей тетрадь. Для нее это память…
  • Конечно, обязательно разыщу, — я взяла листок. — Вы извините, я должна идти, а то меня подруга в ресторане заждалась.

Я не собиралась разыскивать жену автора дневника. Сомневаюсь, что она получила бы удовольствие, читая дневник мужа. Найти эту таинственную Веру? И отдать ей дневник? Представляю, каким шоком стало для нее известие о смерти любимого человека. Наверное, она только-только пришла в себя, и заставить ее все пережить по новой – по крайней мере, жестоко. Уничтожить дневник? Нет, не могу. Рука не поднимается. Посоветуюсь с Шарлоттой и Элизабет. За ужином я рассказала им о дневнике и спросила их, что с ним  делать? Должна ли я его выбросить, как это сделал тот, кто его написал…

  • Или? – не дав мне закончить, задала вопрос Шарлотта.
  • Ну, не знаю… Найти жену или эту Веру и отдать кому-то из них. А может, передать моему знакомому. Он журналист, редактор литературного журнала. Мне кажется, это стоит опубликовать. В общем, подумайте.
  • Ладно, подумаем, это не простой вопрос, — ответила Элизабет, увидев, что Шарлотта рвется тут же дать совет. А пока покажи-ка мне дневник. Прежде чем что-то тебе ответить, я хотела бы его почитать.
  • Я тоже хочу прочитать, — вмешалась Шарлотта.

Решили так: вечером читает Элизабет, утром отдает Шарлотте, а обсуждаем все во время обеда. Этот план устраивал всех, и мы разошлись по комнатам.

 

На следующий день за обедом первой не выдержала Шарлотта.

  • Вот это да, ну и история! Бедняга! Мало того, что любовь закончилась так несчастно, он еще и погиб! И из-за кого? Из-за этой Веры!
  • Ничего себе, оказывается Вера же и виновата. Да, русская логика – это нечто специфическое, но французская – вообще не подпадает под определение логики, — немедленно кинулась в атаку Элизабет.
  • Интересно, а кто же виноват, как не она? Устраивала бесконечные истерики…, — Шарлотта даже не успела закончить фразу.
  • “Sorry”, это, насколько я поняла, не она, а жена истерики устраивала, — прервала ее Элизабет.
  • И она тоже, а иначе, что такое все эти выяснения отношений, ультиматумы, письма. Шантаж , вот что. Хуже истерик, — Шарлотта и не думала сдаваться.
  • Да никакой это не шантаж! – Элизабет явно начинала терять хладнокровие. – Она просто требовала ясности, хотела определенности. Если любишь…, — Элизабет вдруг остановилась и задумалась.
  • То что? – спросила я.
  • Я вдруг задала себе вопрос, а есть ли в этой истории вообще любовь?
  • Ну, зачем ты так, Лиз, они же действительно любили друг друга, — я не удержалась и вмешалась в дискуссию.
  • Вот в этом-то я и не уверена.
  • Ты хочешь сказать, что она его любила, а он — нет, — я попыталась подсказать ответ, видя, что Шарлотта чуть не поперхнулась от возмущения, услышав высказывание Элизабет.
  • Слава богу, что ты хоть его чувство не называешь любовью. Но и у нее – что это за любовь, скажите на милость. Как можно терпеть, когда тебя бесконечно унижают…
  • Интересно, чем же он ее унижал? Может, тем, что о ней заботился? Вас, эмансипированных женщин, это, вероятно, тоже унижает, – с ехидцей заметила Шарлотта.

Эти слова Шарлотты переполнили чашу терпения Элизабет, и она обрушила на наши головы длиннющий монолог:

«Не только эмансипированную, но и любую женщину должно унижать, когда ей нужно конкурировать с ничтожеством. А его жена, по моему мнению, ничтожество. И потом, разве не унизительно каждый день молча сносить то, что твой, так называемый возлюбленный, едва отлюбив тебя, еще в твоих объятиях уже посматривает на часы и потом прытью бежит к своей женушке под бочок. Не знаю, насколько нужно себя не уважать, чтобы терпеть такое каждый день. И при этом ты должна еще делать вид, что ничего не замечаешь, ни о чем не подозреваешь и, уж тем более, не страдаешь. Страдающая любовница – это же абсурд! Мужчины страдания не переносят. И к любовнице они предъявляют совсем иные требования, чем к жене. Жену не тронь, это мое, святое. Даже если она регулярно устраивает мужу истерики. За нее он несет ответственность и,  когда заставляет ее страдать,  перед ней чувствует вину. А любовница – совсем другая статья. Она воспринимается больше как сообщница. А сообщница обязана быть сильной, железной. И постоянно притворяться, играть, лгать и терпеть ложь. Ведь она видела, что он лжет постоянно, хотя бы той же жене.. Как она могла его уважать? И главное, как могла любить? Ведь любовь – это, прежде всего, уважение. Нет, это была не любовь, извращение какое-то, болезнь что ли. Хотя чего удивляться? Для вас, русских, нормально любовь считать болезнью. Как там, у Цветаевой? Какая-то ассоциация болезни и любви: “я вами больна…”, что-то в этом роде”.

  • “Как жаль, что вы больны не мною…”, — подсказала я.
  • Вот-вот.
  • Но она же в итоге ушла от него. Именно она и именно потому, что больше не хотела лжи, — я сочла нужным все-таки защитить женщину, все-таки она была моей соотечественницей.
  • Больно много времени ей понадобилось, чтобы это сделать.

Мнение Элизабет было, на мой взгляд, чересчур категоричным, в нем чувствовалось слишком много нетерпимости и предвзятости. Но это не удивило меня, подобное вполне соответствовало характеру англичанки. Странным было другое – эмоциональность, с какой Элизабет говорила обо всей этой истории. Обычно она лишь снисходительно подсмеивалась над всем, что относила в разряд “волнений крови, вызванных игрой гормонов”.

  • Элизабет, а ты сама-то была когда-нибудь влюблена? – вмешалась в разговор Шарлотта. – Ты что-нибудь знаешь о любви?
  • Ты, Шарлотта, последний человек, которому я хотела бы исповедоваться. И вообще при чем здесь я?
  • Очень даже при чем. Если ты когда-нибудь и любила, в чем я очень сомневаюсь, то уж что такое “passion”[15] тебе точно неизвестно.
  • Да где уж нам, засушенным англичанам знать, что такое “passion”. Вы, французы, монополизировали право на страсть. Но я лично об этом нисколько не жалею. Столь любимое вами чувство оглупляет, ослепляет человека, низводит его до уровня животного.

Тут уже не выдержала Шарлотта. Настал ее черед прочитать нам небольшую лекцию.

«С вами, англичанами, все ясно. Вот как  вы думаете о страсти! Для вас она может быть связана лишь с физиологией, с сексом. Вы страшно примитивны в любви. Конечно, бывает и то, о чем ты говоришь, Лиз. Страсть на примитивном физиологическом уровне. Но часто страсть – это просто первый этап по-настоящему сильной любви. В это время потребность видеть любимого, именно видеть, слышать, а вовсе не обязательно спать с ним, так сильна, что ты ничего не можешь поделать с собой. Страсть – иррациональна. И когда любовь находится на стадии “passion”, человек не может рассуждать здраво и, тем более, он не может заставить себя расстаться с тем, кого любит, так как он еще полон иллюзий».

  • Ну, Шарлотта, ты должна написать трактат о любви. Смотри, какие из тебя формулировки полезли: “любовь на стадии страсти” – я все пыталась, прибегая к юмору, снизить накал страстей, разгоравшихся уже не в теории, а на практике за нашим столом. Но безуспешно.
  • Глупости, – отрезала Элизабет, — все это придумали слабаки, чтобы оправдать свое безволие. После “passion” начинается “obsession”[16]. Страсть – это, как я и говорила, болезнь, а одержимость – это уже извращение. И прикрывают они, чаще всего, одно и то же – ложь, жизнь во лжи.
  • Ах ты, боже мой, какие высокие слова! “Во лжи”. Почему во лжи? И все ты исказила, извратила, — Шарлотта говорила уже на повышенных тонах.
  • Шарлотта, ты, конечено, права, но… – я попыталась опять вмешаться, чтобы притушить страсти.
  • Нет, пусть скажет. Даже интересно, как она все это понимает, — остановила меня Элизабет, в которой любопытство исследователя явно взяло верх над эмоциями, вышедшими на какой-то срок из-под контроля.

Но Шарлотта и без приглашения Элизабет не собиралась останавливаться.

«У них все было ясно. Он любил ее. Она любила его. Она могла уйти от мужа и в итоге ушла. Но она виновата. Да, виновата в том, что не могла нормально воспринимать всю эту ситуацию. Должна была быть счастлива, что ее в таком далеко не молодом возрасте, кто-то полюбил. Ей надо было “profiter de la vie”[17], а не истерики устраивать. Ты, Элизабет, права была, когда сказала, что мужчинам страдания ни к чему. А кому они нужны? Люди сейчас и так живут в мире, истерзанном трагедиями, проблемами. И надо уметь радоваться жизни, а не устраивать из всего переживания. Тем более что в ее ситуации не было ничего трагического. Ведь они все время виделись. Он с ней проводил времени больше, чем с женой. К тому же у него постоянно было чувство вины по отношению к этой Вере. Да она могла из него веревки вить! И он не скрывал, что не любит жену. Он восхищался этой Верой. Нормальная женщина чувствовала бы себя польщенной, а не униженной. Ей была дана, если хотите, возможность постоянно самоутверждаться».

  • Может, она должна была еще радоваться тому, что он каждый день к жене уходит? – язвительно спросила Элизабет.

Но ее замечание ничуть не смутило Шарлотту.

«А почему бы и нет? Зато ей не приходилось ни стирать, ни готовить, ни обслуживать его. Не она, а другая видела его больным, несчастным, не в духе. Не ей приходилось переносить перепады его настроений и прочее, прочее. Да заполучи она его, еще неизвестно, большой ли это был бы подарок. Все мужики хороши на расстоянии. Да, ты еще говорила, что он лгал, и они жили во лжи. Я так не считаю. Ведь он не мог уйти и не скрывал этого.

  • Интересно, почему же это она могла уйти, а он не мог? Чем же это его положение отличалось от ее?

Я не сомневалась, что Элизабет задаст этот вопрос. У меня он у самой вертелся на языке.

  • Совершенно различные ситуации. Муж Веры – автономен, он хоть и любил, наверное, по-своему жену, но мог жить и один. А жена этого вашего русского, она же совершенно “handicappée”[18]… Не помню, как это по-английски, — запнулась Шарлотта, поскольку разговор шел на английском.
  • “Handicapped”, — подсказала я.
  • Ну да, физически и психически – она инвалид. Как можно такую бросать, — закончила Шарлотта и с вызовом посмотрела на Элизабет.
  • Чушь, — отрезала та.
  • Что чушь? – почти в один голос спросили я, и Шарлотта.
  • Все чушь, — безапелляционно подтвердила Элизабет. – Во-первых, то, что она вроде инвалида. Да никакой она не инвалид, просто избалованная, развращенная бездельем женщина. Ничтожество – вот и все! Во-вторых, даже если бы это и было правдой, и его жена оказалась действительно инвалидом, то нужно было думать об этом заранее.
  • О чем думать заранее? – не поняла я.
  • О том, что он не может ее оставить и поэтому не имеет права ввязываться в истории, подобные той, что произошла.
  • Ты даешь! — взвилась Шарлотта. — Как будто он знал, что так получится. Разве человек может предвидеть, что произойдет.
  • Конечно, любой из нас не может знать, что и как случится. Но он может предполагать, что связь с замужней женщиной приведет к осложнениям. К тому же, Олег не мог не видеть, что имеет дело не с пустышкой или с сексуально озабоченной особой, которую волнует только постель.
  • Может, он не думал, что полюбит. Думал, что так…., — Шарлотта сделала роковую ошибку, сказав это.
  • Ах, хотел развлечься? Так тем более — не по адресу обратился. По-моему, в Москве сейчас нет проблем с девицами, сделавшими своей профессией развлекать таких вот типов, не удовлетворенных сексом с женой.
  • Нет, ты неправильно меня поняла, — Шарлотта попыталась пойти на попятный. – Я просто хотела сказать, что любовь невозможно предотвратить. Это как гроза. Что-то в тебе копится, копится месяцами, годами. А потом при определенных обстоятельствах и при наличии необходимых условий – гроза разразится, будьте уверены.
  • Так, началось. Любовь неотвратима, любовь – это как солнечное затмение. Чего там еще ваши русские поэты про любовь писали?

По-моему ее со всеми явлениями природы уже сравнивали. Так что в этом ты не оригинальна, Шарлотта. Русские тебя опередили. Из уважения к своему французскому происхождению, я бы на твоем месте придумала что-нибудь пооригинальней.

  • А мне незачем оригинальничать. К тому же, да будет тебе известно, моя бабушка по материнской линии – русская. Так что мне не грех и русские метафоры заимствовать.
  • Ах, вот в чем дело, то-то я давно замечаю, что в тебе даже для француженки многовато…, — но тут Элизабет замолчала.
  • Чего, чего многовато? Договаривай! — голос Шарлотты дрогнул.
  • Эмоциональности, неуравновешенности, желания копаться в себе.

По тому, как воинственно повела плечом Шарлотта, а Элизабет начала протирать и без того чистые очки, я поняла, что,  страсти накалились до предела.

  • Естественно, тебе не понять, что такое эмоции, не говоря о том, что такое любовь. У вас, англичан, это слово вообще скоро станет ругательным, — подхватила перчатку Шарлотта.
  • Если ты имеешь в виду ту любовь, которая унижает, уродует личность, то оно для меня и есть ругательное.
  • Послушайте! — мне все-таки удалось, наконец, вмешаться в разговор, чтобы утихомирить не на шутку разошедшихся подруг. – Я просила вас о чем? Высказать ваше мнение по совершенно конкретному вопросу: что делать с дневником. А вы тут устроили диспут на тему “Женатый мужчина как любовник”. Все. Время, отведенное для дискуссий, закончено. Давайте-ка, отвечайте.

К моему удивлению, вердикт был единодушным. И Элизабет, и Шарлотта были за то, чтобы дневник в том или ином виде опубликовать. Правда, доводы были разными. Шарлотта считала, что любая история любви – уникальна и достойна пера писателя. Элизабет, наоборот, полагала, что в этой истории ничего уникального нет, все очень банально. Но тем она и хороша.

  • Если убрать все эти терзания и метания, — прокомментировала она, — что останется? Мужик, который не смог уйти от жены. Каждый год по всему миру происходят сотни тысяч, если не миллионы таких историй. У меня, например, одна подруга лет пятнадцать ждала: сначала пока средненькийв школу пошел, старший в колледж поступил, а потом оказалось, надо было еще подождать, пока младший на ноги встанет.
  • Ну, это уж какие-то крайности, — засомневалась я.

Да никакие не крайности, — вдруг поддержала свою вечную оппонентку Шарлотта. – Мужики ждут, пока или жена не выдержит и сама на дверь укажет, или любовница так замучается, что сбежит.

Шарлотта явно была готова продолжать, но ее вновь прервала Элизабет.

  • Вот как раз этим история и хороша. Здесь мужик не только замучил всех, как чаще всего и бывает, но и себя замучил, причем, до смерти, в буквальном смысле слова. Так что надо публиковать.
  • А этично ли это, чужой дневник использовать? — высказала я свое изначальное сомнение.
  • Но он же его выбросил, — в один голос заявили мои подруги. – Значит, ему все равно, что с ним станет.

Я не стала возражать им, но подумала: человек, выбросивший дневник здесь, был, наверняка, уверен, что его никто не сможет прочитать. Кто же в этой горной деревушке может знать русский? Но я предпочла не развивать эту мысль.

  • Ну что же, хорошо. Приеду в Москву — покажу его своему приятелю.
  • Решено и подписано, – засмеялась Шарлотта. – Посмотрите, какая погода замечательная, а мы тут все заседаем. Пошли гулять. По-моему, мы приехали сюда отдыхать, а не на очередной семинар. У нас же последний день отдыха. Завтра — в Милан и разлетимся в разные стороны.

Я с радостью поддержала предложение Шарлотты. Элизабет сказала, что у нее есть дела, и она не пойдет с нами. Я удивилась: поистине чудеса. Шарлотта, которая не любит гулять, вдруг предлагает именно это. А Лиз, обожающая прогулки, остается сидеть дома. Но потом решила, что она просто не хочет идти гулять с нами и отправится попозже одна.

Вскоре мы уже шли с Шарлоттой по живописной тропинке, огибавшей озеро.

  • Я вот, например, почти десять лет ждала, — прервала Шарлотта наше молчание. – Да, да не удивляйся. Я тоже любила женатого человека, и это длилось столько, сколько я сказала.

Ты, десять лет? Не может быть! – я просто не могла поверить своим ушам. Шарлотта – такая порывистая, сильная и решительная могла ждать и терпеть столько лет.

  • Да, представь себе. Правда, он несколько раз уходил от жены, но потом возвращался.
  • Это тогда ты рассталась со своим мужем?
  • Да, и уже не вернулась.
  • А что же он? Почему не остался с тобой.
  • Это очень длинная и сложная история. В его оправдание можно сказать, что у него было двое маленьких детей. К тому же его жена очень многое для него сделала.
  • Как это?
  • Он чилиец. Был близок к Альенде. И когда к власти пришла хунта, его арестовали. Он долго сидел в тюрьме и смог выйти оттуда лишь благодаря жене, которая действительно сделала все, чтобы его спасти. Можно сказать, что он остался в живых благодаря ей.
  • Да, такое трудно забыть.
  • Им пришлось иммигрировать во Францию. Он не сразу нашел работу, и поначалу их семья выжили благодаря ее деньгам, ее связям. Так что он действительно очень многим был ей обязан. Мы очень любили друг друга. Он был действительно “homme de ma vie”.[19] Мне было безумно тяжело. Но разве я могла чего-то от него требовать или презирать его за то, что он не мог ее бросить?

Что было на это сказать? Я не ответила. Шарлотта тоже замолчала, и мы долго еще просто гуляли по окрестностям Вернаго, размышляя, наверное, примерно об одном и том же.

Вечером, улучив момент, когда я была одна в номере, ко мне зашла Элизабет.

  • Ольга, я, надеюсь, ты на меня не сердишься?
  • Я? Почему я должна на тебя сердиться?
  • Ну, сегодня утром я разошлась, на вас, русских накинулась.
  • Ты во многом права…
  • Да нет, все, что я говорила, относится не только к русским. У нас таких ситуаций – тоже полно. Просто обычно англичане меньше проявляют свои эмоции. Зато потом часто это выходит боком. Ты знаешь, что Англия по количеству психических заболеваний и самоубийств на одном их первых мест в Европе.
  • Не может быть!
  • Да, точно не помню на каком, но уж впереди Франции – в этом я уверена. Ведь лучше уж поплакать, поскандалить, наконец – хоть как- то выплеснуть эмоции, чем копить их в себе.
  • Возможно, ты и права.
  • Точно, права. Ты думаешь, почему я так разошлась сегодня. Ведь то, о чем мы сегодня говорили, касается меня напрямую.
  • Тебя тоже?
  • Не меня, не меня, успокойся. Меня, я надеюсь, бог избавит от подобной напасти. Но это случилось с моей сестрой, младшей. Это она пятнадцать лет любила человека, у которого было трое детей. Знаешь, что самое странное, она казалась счастливой.

И я услышала еще одну грустную историю — не первую за этот день. Сестра Элизабет встретила и полюбила мужчину намного старше себя. Ей тогда только исполнилось двадцать лет. За ней ухаживали многие молодые ребята из колледжа. И позже, когда она начала работать, недостатка в ухажерах не было. А она заладила: “Никто мне не нужен, я его люблю и совершенно счастлива, буду ждать, сколько надо. А не сможет уйти от жены, мне и так хорошо”. Родители очень переживали. Элизабет уговаривала сестру подыскать работу в другом городе или даже в другой стране.  Но никто ничего не мог с этим поделать. В результате все смирились и оставили ее в покое. Как сказала Элизабет, она даже поверила в то, что сестру вся эта ситуация устраивала. Оказалось, зря поверила. В прошлом году сестра Элизабет попыталась отравиться. Это было накануне ее тридцатипятилетия. В тот день Элизабет словно почувствовала что-то и весь вечер звонила ей, хотела пригласить  в ресторан. Не дозвонившись, ночью примчалась к сестре домой. Вовремя. Сестру удалось спасти. Но Элизабет до сих пор не могла простить себе того, что не проявила настойчивости и не сумела убедить сестру порвать с тем человеком. До того, как произошла попытка самоубийства.

  • Но сестру же спасли! Чего же ты себя до сих пор коришь? Теперь все нормально. Она, наверное, после этого уже с ним не встречается? – я растерялась и не знала толком, что следует сказать.
  • Нет, не встречается.
  • Вот видишь, все хорошо. Она же еще молодая. Ничего, встретит теперь какого-нибудь нормального парня, — я попыталась перевести разговор в более оптимистическое русло.
  • А вот это вряд ли. Ее хоть и спасли, но что-то с ней произошло, она…, — Элизабет запнулась, было видно, что ей с трудом дается каждое слово. – С ума она сошла, крыша у нее поехала, как вы русские изволите выражаться, — вдруг с каким-то ожесточением произнесла она.
  • Какой ужас! – не нашлась я сказать ничего менее банального.
  • Да, тяжело. И все из-за таких идиотов, как твой Олег. – Элизабет взяла себя в руки и уже более спокойно произнесла: – Мне в его дневнике только одно понравилось. То, как он сам себя обозвал.
  • Как? Разве он себя как-то называл? Я не помню.
  • Ну, под конец, когда он уже здесь в гостинице последний раз писал. Помнишь, он сравнил себя со здешней достопримечательностью, с этим Отци?
  • Ах да, ты права, действительно.
  • По-моему, в этом сравнении он прав. У таких, как он, вместо сердца – ледышка. Так что ты, если будешь дневник публиковать, так и назови: “Записки ледяного человека”. Эх, жаль, что я не красавица и на меня вот такой какой-нибудь тип, с ледышкой вместо сердца, не запал. Мы бы с ним потягались. Я же, по-русски выражаясь, сухарь. Значит у меня вместо сердца черствая корка. Вот и посмотрели бы, чья взяла.

В словах обычно невозмутимой и ироничной Элизабет было столько горечи, что мне стало не по себе.

  • Да что ты, Лиз, а я была уверена, что у вас все женщины железные, как ваша бывшая премьерша, — я попыталась, пошутив, как-то отвлечь подругу.

Элизабет поняла мой маневр.

  • Ладно, я действительно железная, так что не волнуйся, со мной-то уже ничего не случится. Давай ложиться, а то завтра рано вставать, нам же еще до Милана ехать и ехать. А самолет ждать не будет. Так что подъем в семь часов.

На следующий день после обеда мы уже были в Милане, а оттуда разлетелись в разные стороны. Шарлотта – в Париж, Элизабет – в Лондон, а я – в Москву.

В Москве я пробыла лишь один день и вылетела в Вену, куда была приглашена прочитать несколько лекций в университете. В первый же свободный день я решила сходить в знаменитый Музей истории искусств. Я давно мечтала полюбоваться на полотна столь любимого мною Брейгеля. В  Венском музее этот художник представлен лучше, чем где-либо в мире. Поскольку в городе ориентировалась еще плохо, взяла такси. Немецкого я не знаю, но водитель радостно закивал головой, когда услышал: “museum, please”. Для верности я добавила: “art”.

Мы подъехали к большому величественному зданию. Уже у входа в музей я удивилась – множество детей и подростков. “Вот — думаю, — как здорово, в Вене приучают с детства любить искусство”. Пошла к кассе и купила билет. Вышла в холл и первое, что я там увидела – это фигура Отци. Точно такая же, как в нашем отеле. Только здесь больше и сделана лучше. И плакат на нескольких языках, извещающий о том, что в музее проходит выставка, посвященная “Ледяному человеку”. Тут я все-таки насторожилась. В музее искусств — и такая выставка. Стала выяснять. Оказалось, что я в Музее натуральной истории. Шофер перепутал или не понял меня, а может, для него только этот музей интересен и именно сюда в первую очередь должен стремиться турист. Не знаю. Но я даже не огорчилась. Никуда не убежит от меня мой Брейгель. А тут вдруг такое совпадение. Я только что из тех мест, где этот Отци был найден. Да еще этот дневник и человек, называющий себя ледяным…

Поинтересовалась: с чего это вдруг именно в Вене такая выставка? Оказывается, австрийцы заявили, что Отци найден на территории Австрии и посему он, безусловно, их собственность. Но речь шла о перевале на австро-итальянской границе, и до этого ни для кого не имело особого значения, где именно эта граница проходила. Ведь эта территория находится на высоте больше трех тысяч метров. А тут вдруг за каждый метр началось сражение, и в итоге итальянцам удалось доказать, что тело лежало на их территории. Но австрийцы до сих пор не могут успокоиться.

С самого начала осмотра выставки меня не покидало странное ощущение, будто речь идет о ком-то, погибшем совсем недавно. Возможно, этому способствовало обилие деталей, живописующих жизнь этого человека: возраст, облик, где жил, что ел, чем болел, чем занимался. А может быть, все дело было в стоявших в залах, будто в музее Тюссо, статуях Отци. Да и со стен на меня смотрели его фотографии. Естественно, это были реконструкции облика “ледяного человека” – так, по мнению ученых, он мог выглядеть. То, что реально осталось от мужчины, жившего больше пяти тысяч лет назад, очень походило на мумию.

Наконец я дошла до экспозиции, воспроизводившей момент нахождения тела двумя альпинистами, случайно наткнувшимися на него. Дело было в сентябре 1991 года. Горы, расщелина, затянутая льдом, уже явно начинавшим подтаивать. И на этой неуютной земле вниз лицом с неестественно вывернутой рукой, черная мумия, наполовину накрытая льдом, будто одеялом. И два альпиниста, застывших над ней в изумлении. Об Отци теперь многое известно. Загадкой лишь по-прежнему остается его смерть. Почему он отправился один так высоко в горы да еще осенью, когда уже нередки заморозки? Как он там погиб?

Когда я перешла к следующему стенду, я прочитала удивительные вещи. Оказалось, что за последние годы умерло, как минимум, пять человек, так или иначе связанных с “Ледяным Отци”. Среди них специалисты, изучавшие мумифицированное тело, найденные вместе с Отци предметы, а также журналист, писавший о “ледяном человеке”. Последний из погибших — один из альпинистов, обнаруживших Отци. Спустя тринадцать лет он вернулся к тому месту, где нашел его, и пропал. Альпиниста разыскивали почти неделю, и его труп был обнаружен под горным обвалом. После этого события газеты запестрили заголовками такого типа: “Мумия убивает людей, нарушивших ее покой”.

В моих ушах, как эхо, прозвучали слова, услышанные всего несколько дней назад: “Бедняжка, он, видимо, поскользнулся и упал, а потом его занесло снегом”. Сказаны они были об Олеге, авторе дневника, погибшем в том же самом месте совсем недавно. А ведь Олег тоже всерьез заинтересовался Отци. Еще одна жертва мумии?

Я не стала осматривать музей дальше. Мне захотелось на улицу, даже если там толпа, лишь бы живая, лишь бы подальше от всех этих загадочных гибелей.

         Вернувшись в Москву, я первым делом позвонила своему приятелю – редактору журнала – и рассказала ему о находке.

  • Ну, что же. Это может быть интересно. Тем более, если тебе и твоим приятельницам понравилось. Если нам не подойдет, то уж в какой-нибудь женский журнал я пристрою. Ты его захвати с собой. Жена на даче всю неделю. Давай сегодня встретимся у меня.
  • Нет, я не смогу.
  • Да? Жаль. Я соскучился ужасно. Между прочим, две недели не виделись. Тогда давай завтра.
  • Завтра тоже не смогу.
  • Когда же мы увидимся?
  • Да хоть сегодня, но на работе. Я подвезу тебе дневник прямо сейчас. Мне же по дороге.
  • А в чем дело? Мне отставка выходит или как? Ты там встретила итальяшку смазливого, что ли?
  • Как ни странно, встретила, только не итальяшку, а русского.
  • Русского?
  • Ну да, того самого, чей дневник я тебе привезу.
  • Но он же погиб!
  • Погиб. Не знаю, много ли он добрых дел в жизни сделал. Но одно после смерти уже точно совершил – помог мне по-новому на нашу ситуацию взглянуть.
  • Так, так, понятно… Даже интересно, что же там такое в этом дневнике. Ну ладно, привози. Я надеюсь, ты все это сгоряча. Увидимся, поговорим…

Виктор повесил трубку.

         Я с облегчением вздохнула. Главное сделано – я смогла не согласиться на встречу, не поддаться на обаяние голоса, парализовавшего меня. Все, дневник оставлю у вахтера, а сама даже подниматься не буду. Виктор – профессионал. Что бы между нами ни произошло, а дневником он займется. Я там предисловие написала, все объяснила, как и где я его нашла. А дальше можно будет даже  к телефону не подходить. Так вернее. А уж сама-то я звонить не стану. Да, тяжело. Наверное, еще тяжелее будет, но главное сделано.

         Я пошла в книжный магазин, купила три красивые открытки, написала на каждой одно слово — “Спасибо” и отправила одну в Лондон, другую в Париж. Сначала к слову “Спасибо” я хотела добавить – “за активное участие в семинаре “Женатый мужчина как возлюбленный или любовник”. Но потом раздумала. Зачем? Главное, что мне все понятно. А подруги… Ну что же, пусть думают, что я их благодарю за проведенный вместе отпуск.

         А третья открытка? Кому предназначена она? А вы не догадались? Автору дневника. Ему адресовано мое главное “спасибо”. Я долго думала, куда ее отправить. Потом написала: “Ледяному Отци”, адрес: Отель “Вернаго”, Вернаго, Италия. И  бросила открытку в почтовый ящик.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

[1] Долина (ит.)

[2] «Ледяной Отци» (англ.)

[3] Прием гостей (ит.)

[4] Марианна – женщина, изображенная на картине Делакруа, — олицетворение свободы. В одной руке она держит знамя Франции, в другой – ружье. На голове – фригийский колпак – древний символ освобождения от рабства.

[5] Нечто среднее между блошиным рынком и выставкой антиквариата (фр.)

[6] Боже мой! (ит.)

[7] Матерь божья! (ит.)

[8] Не имеющей конца историей любви (англ.)

[9] Парадный, торжественный (фр.)

[10] Наслаждаться жизнью (фр.)

[11] Я пользуюсь, ты пользуешься, мы пользуемся (фр.)

[12] «Тоска. Тоска утром… Тоска вечером…» (англ.)

[13] Пессимизм ума. Оптимизм воли. (фр.)

[14] Бедняга! (ит.)

[15] Страсть (фр.)

[16] Наваждение (англ.)

[17] Наслаждаться жизнью (фр.)

[18] Инвалид, человек, обладающий каким-либо физическим недостатком. (фр.)

[19] Мужчина моей жизни (фр.)