Казино

Этого молодого человека я увидела на празднике музыки. И его облик не просто привлек внимание, но поразил и отпечатался там, где хранятся зрительные образы, время от времени всплывающие в памяти.

В пятницу вечером мы шли с моей подругой Марчеллой по направлению к центру, закрытому по особому случаю для движения транспорта. Женеву было не узнать. На улицах полно народа. И народа необычного – не спешащего куда-то с озабоченным видом, а неспешно фланирующего и, что уж совсем странно, веселого, улыбающегося. Сам же город был отдан во власть музыки: в парке О-Вив розы послушно встряхивали головками в ритме духовых оркестров; платаны на эспланаде Сен-Антуан вздрагивали от ритмичного буханья барабанов очередной этногруппы; а статуи отцов реформации с ужасом взирали на красочную толпу, расположившуюся прямо у их ног в парке Бастионов послушать джаз.

В старом городе царила классическая музыка. Во дворике мэрии – одном из самых уютных уголков старой Женевы – мы с Марчеллой послушали порхающего, невесомого, как будто сотканного из воздуха, Моцарта. Потом для контраста отправились в собор Святого Петра, где, казалось, наперекор холодному и удивительно безликому интерьеру этого здания, звучал полный трагизма и страсти Бах.

Было прекрасное летнее послеобеденное время. Старый город становился все уютнее и обретал необычные для него романтические очертания. Отчасти это объяснялось тем, что он освещался уже не ярким, жгучим полуденным солнцем, которое порой заставляет все вокруг выглядеть беспощадно примитивным и убогим, а гораздо более доброжелательными послеполуденными лучами. Но главной причиной была, конечно, музыка. Благодаря ей все вокруг обретало какое-то новое очарование. Музыка проникала даже сквозь стены соборов, церквей, залов и наполняла непривычными звуками улицы, переулки и площади. Короче, сцена была подготовлена к появлению романтического героя. И он появился.

Уж не помню, кто первой увидел его: моя подруга или я. А может, мы увидели его одновременно.

— Посмотри туда. Видишь, вон там, молодой человек, — сказала Марчелла.

— Да, вижу.

— В белом.

— Да, да в белом.

На небольшой площади неподалеку от собора были выставлены около кафе столики. За одним из них сидела компания молодежи. Вот к этому столику и подходил тот самый молодой человек, так поразивший наше воображение. Чем? Всем. Одеждой, не совсем обычной для консервативной Женевы. На нем были белые льняные брюки и длинная льняная рубаха, небрежно расстегнутая на груди, с закатанными рукавами. Прической. Довольно длинными слегка вьющимися темно-каштановыми волосами. Лицом, привлекательным утонченной, однако не сусальной красотой. Жестами, очень естественными и в то же время удивительно изысканными.

Мы замерли на тротуаре, мешая прохожим.

— Это нечто, — первой опомнилась Марчелла, сошла с тротуара и направилась в сторону кафе.

— Ты куда? – я попыталась удержать ее.

— Хочу посмотреть поближе.

— Неудобно, ты что!

Мне, как и подруге, очень хотелось как следует рассмотреть заинтересовавшего нас красавца. Но в то же время было неловко стоять вот так, посреди площади, и пялиться на совершенно незнакомого человека.

— Ты как хочешь, а я не уйду отсюда, — более решительная Марчелла с вызовом посмотрела на меня.

— Ну, хорошо, пойдем вон в то кафе, — нашла я компромиссный вариант, указав на столики другого заведения, находившегося на той же площади.

— Давай, — согласилась Марчелла, — тем более мы со Стефанией договорились встретиться в это же время. Она с друзьями отправилась слушать какую-то бразильскую группу. Я сейчас позвоню и скажу, что мы будем ждать ее здесь.

Мы уселись так, чтобы объект нашего наблюдения был хорошо виден, заказали что-то попить, надели темные очки и принялись созерцать. Созерцали мы довольно долго. Наконец, я не выдержала. Переполнявшие меня эмоции требовали выхода.

— Ну, что скажешь?

— Рафаэль. Помнишь его автопортрет в образе Христа.

— Нет, не похож, — возразила я. Мне он больше напоминает баварского короля Людвига II.

— Людвига? Не знаю такого.

— Ну что ты! Он правил в Баварии в конце девятнадцатого века. Необыкновенно хорош собой. Его даже прозвали “сказочным королем”.

— Ах да… Вспомнила. Пожалуй, действительно похож.

— Похож, похож. Ну просто копия. Если бы ему надо было подбирать подпольную кличку, то лучше не придумаешь. Людвиг, только не Баварский, а Женевский.

— Что значит подпольная кличка? — не поняла Марчелла.

— Мы так в советские времена шутили, когда надо было кому-то прозвище дать. Знаешь, у всех большевиков помимо настоящих имен были подпольные клички. Тот же Ленин, например, вовсе не Ленин, а Ульянов. Сталин — Джугашвили. А Ленин и Сталин – это имена, которые они получили, когда находились в подполье, скрываясь от полиции.

— Интересно. А я и не знала…, — моя итальянская приятельница Марчелла неплохо разбиралась в искусстве, но от политики была весьма далека.

— Ты знаешь, — не унималась я, — во всей этой ситуации есть что-то от нелегальщины. Чем мы здесь занимаемся? Следим за каким-то совершенно незнакомым нам человеком. Ну просто шпионские страсти.

— Пожалуй, скорее, романтические, — возразила Марчелла.

— Да бог с тобой, какие романтические. Он нам в сыновья годится. Скорее уж эстетические. Нам доставляет эстетическое наслаждение смотреть на него.

— Представляешь, как это со стороны выглядит, — рассмеялась я. — Сидят две немолодые тетки и глазеют на молодого человека. Смешно. Скоро на пенсию, а мы все на мужиков заглядываемся.

— Ну, и что здесь смешного? Вот моя тетя в свои восемьдесят лет завела себе «il mio ragazzo »1

— Послушай, эстетка, — прервала я Марчеллу, — вон там случайно не твоя дочь идет?

— Ну да, Стефания, — и Марчелла помахала дочери рукой.

Стефания увидела нас. Когда она шла через площадь, один из молодых людей, сидевший за столиком вместе с нашим Людвигом Женевским, увидев ее, встал, подошел к ней, заговорил, а потом они оба присоединились к той кампании. У Марчеллы зазвонил мобильник.

— Хорошо, хорошо, я вижу. Мы тебя подождем, — ответила Марчелла, а, закончив, сказала, обращаясь уже ко мне. – Там какой-то приятель ее оказался. Может, узнаем от Стефании что-нибудь об этом нашем незнакомце. Интересно, он ей понравится? На ее месте, я тут же влюбилась бы. Ну, а раз нам влюбляться поздно, давай хоть коллекцию составлять.

— Какую коллекцию? – не поняла я.

— Красивых мужчин. Вернее, не красивых, а интересных. Первый экземпляр мы увидели год назад, зимой, в Лёкербаде. Помнишь, мы сидели в бассейне, и нам понравился один мужик с таким выразительным лицом?

— Помню.

— Я, кстати, потом узнала, кто это. Увидела фотографию в журнале и поняла. Не удивительно, что он привлек наше внимание. Это бывший государственный деятель. Очень известный. Его еще здесь некоторые называют “la pecora nera”.2 Он ушел из политики и начал писать книги о злоупотреблениях в Швейцарии. Ты наверняка о них слышала: каждая наделала много шума. Но и врагов он себе нажил множество. Знаешь такого?

Марчелла назвала фамилию. Я вспомнила лицо этого мужчины – не красивое, но удивительно значительное – лицо человека, много передумавшего и, как мне стало ясно даже тогда, когда я еще не знала, кто он такой, – человека немало пережившего и перестрадавшего.

— А второй экземпляр мы увидели в прошлом году на выставке, – перебила мои воспоминания Марчелла. Он был совершенно в другом духе – латиноамериканский типаж, четкие, резкие черты лица, темные прямые волосы, энергия так и бьет через край. Помнишь?

— Конечно! Очень интересное лицо, особенно в профиль. Так и просится на барельеф.

— Вот видишь. А сегодня мы встретили удивительно красивого мужчину. На мой взгляд, у него просто идеальная внешность. Так что в нашей коллекции уже три экземпляра, — подытожила нашу беседу Марчелла.

— Маловато…

— А чего удивляться? Я, например, редко встречаю мужчин, чья внешность производит на меня впечатление.

Я вспомнила, как одно время в Москве ездила в метро и пыталась найти интересного мужчину. Вовсе не обязательно красивого. Просто он должен был понравиться мне. И за много лет ни одного не увидела. Бывали лица, привлекавшие мое внимание. Но присмотришься: человек одет неаккуратно или у него ботинки грязные, или идет сгорбившись, ноги волочит. И вообще все мужчины в московском метро казались какими-то неумытыми и невыспавшимися.

“Может это специфика советского времени, а сейчас все по-другому? — подумала я. – Хотя вряд ли, что-то изменилось. Наверняка теперь ухоженные мужчины не ездят в метро, а обзавелись собственными машинами”.

— Ой, посмотри, они уходят, — прервала мои размышления Марчелла.

И действительно, группа за столом, где сидела Стефания, собралась уходить. И тут мы поняли, что это музыканты. У всех, в том числе и у нашего незнакомца, были футляры с инструментами. Нарушая все законы конспирации, Стефания подошла прямиком к нам и сообщила, что пойдет с друзьями, а не с нами. Марчелла попыталась узнать, куда они отправляются и когда ждать дочь домой, но Стефания едва слушала, нетерпеливо поглядывая в сторону ребят, поджидавших ее, а потом, бросив на прощанье — «Я тебе позвоню попозже», — развернулась и почти бегом направилась к ним.

— Да, вот так и строй планы. А говорила, что со мной вечер проведет, — с сожалением сказала Марчелла.

— Ну, что ты хочешь? Естественно, ей с ними интересней, чем с нами. Странно, если бы было наоборот. Слушай, а какая она красавица стала! Я ее давно не видела. Вроде, совсем еще девчонка была, а сейчас – девица на выданье. Сколько ей?

— Восемнадцать месяц назад исполнилось.

— Самое время влюбиться. У нее кто-то есть?

— Да ты знаешь, как ни удивительно, пока никого. По крайней мере, постоянного. Появляются время от времени какие-то ребята, но довольно быстро исчезают. По-моему, она их отшивает. Не нравится ей никто. Но это и неплохо. У нее сейчас последний год колледжа. Учебой надо заниматься, а не любовью.

— Слушай, не веди себя как “mamma chioccia”.3 Удивительно, как только речь заходит о его ребенке, даже умный человек начинает говорить глупости. Послушать тебя, так можно подумать, что ты в этом возрасте только об учебе и думала. Поехали лучше ко мне, поужинаем. У меня и вино есть хорошее. Надо же отметить встречу с идеальным мужским экземпляром. Позвони Стефании и скажи, чтобы она ко мне заехала. От меня и домой отправитесь.

Марчелла так и сделала. Позвонила Стефании и договорилась с ней встретиться у меня, чтобы потом вместе поехать домой на машине. Жили они в соседней Франции, и в такой поздний час автобусы туда уже не ходили. Когда девушка пришла, было уже за полночь. Мы, тем не менее, не утерпели и сразу же накинулись на нее с вопросами: где, как и с кем она провела вечер. Но расспрашивать особенно не пришлось. Стефании самой не терпелось поделиться с нами впечатлениями. Все было прекрасно и так интересно! Они ходили в парк О-Вив. Там ребята сегодня выступали. А потом все вместе отправились ужинать в уютный ресторанчик, где можно было к тому же танцевать. И вообще она чудесно провела вечер, а завтра Людвиг пригласил ее пойти с ним на праздник.

— Подожди, подожди, — перебила ее Марчелла, — какой Людвиг? Твой знакомый? Это тот, кто к тебе на площади подошел?

— Да нет, тот Алан, мы с ним вместе в колледже учимся. А с Людвигом я только сегодня познакомилась. Он скрипач и вообще такой чудесный! Вы не представляете! Он тоже за столиком с Аланом сидел. Такой высокий, красивый и одет еще во все белое…

Наверное, наши с Марчеллой лица приняли такое изумленное выражение, что Стефания осеклась и с удивлением уставилась на нас.

— Вы что? Что я такого сказала?

— Его, ну этого в белом, что, правда Людвиг зовут? — с недоверием спросила Марчелла.

— Да… А что такого? Нормальное имя. Он же немец. Он из небольшого городка… Ой, я забыла, как он называется. Недалеко от границы со Швейцарией… Но это неважно. Он уже давно в Женеве живет: учился здесь в университете. У нас куча общих знакомых. Представляешь, мам, он меня пригласил в сентябре на «Жен Женевуа»4 к ним приехать погостить…

— Так, так, постой, какие гости? Вы только познакомились и вообще он намного старше тебя, — Марчелла все еще не могла прийти в себя от изумления, поэтому ее протест прозвучал как-то неуверенно.

— Не намного, всего на десять лет, ему двадцать восемь. А это идеальная разница в возрасте между мужчиной и женщиной. Ты так всегда говорила. Он – замечательный! Вот ты сама завтра увидишь. Я вас познакомлю, он вечером будет играть в парке Бастионов. Он всех приглашал…

— Ладно, ладно, посмотрим, поехали домой, ночь уже, — прервала ее Марчелла.

Мы договорились созвониться завтра с утра и, кинув на меня удивленный и в то же время несколько испуганный взгляд, Марчелла взяла все еще пытавшуюся что-то договорить Стефанию за руку и повела ее к выходу.

На следующий день в субботу в три часа, как мы и договаривались, я стояла на площади Бур де Фур. Марчелла пришла одна.

— А где Стефания?

— С утра уже умчалась, — недовольно буркнула Марчелла. – Собиралась в Викторию холл5 прийти со своими новыми друзьями. Так что нам тоже пора .

— Не знаю, не знаю, я туда хожу, только если заезжая знаменитость выступает, — попыталась сопротивляться я.

— А, по-моему, их симфонический оркестр вполне приличный, — возразила моя подруга.

— Мне тоже все оркестры кажутся хорошими, до тех пор, пока я не приеду в Москву и не послушаю какой-нибудь наш оркестр. После этого я пару месяцев в Женеве не могу ни на какие концерты ходить.

— Я тебе, конечно, сочувствую, — сказала Марчелла, взглянув на часы, — но нечего отлынивать. Я же объяснила, что Стефания туда со своим новым приятелем придет. Обещала меня с ним познакомить. А этого Людвига ты первая заметила, значит из-за тебя все и началось…

— Во-первых, не уверена, кто его первой увидел, а во-вторых, при чем здесь это? – с недоумением спросила я.

— Как при чем? А кто накаркал вчера?

— Накаркал? Ты о чем? – все больше удивлялась я.

— Как о чем? А кто говорил, что на месте Стефании влюбилась бы в него? Сдается мне, что так оно и вышло. Уж очень она запорхала… Сегодня утром весь шкаф перетряхнула, пока выбрала, что надеть. А обычно напялит джинсы с майкой – и вперед.

— Это не я говорила, что влюбилась бы, а ты!

— А по-моему ты… Ну, неважно. Давай-ка теперь ворожи, чтобы этого не произошло! А то мне не нравится эта история. Все как-то неожиданно и ни к чему…

— А бывает ожиданно да еще так, чтобы к чему? Особенно с точки зрения родителей?

— Ладно, посмотрела бы я на тебя, если бы это твоя дочь была. Пошли, а то на концерт опоздаем.

И Марчелла решительно направилась к концертному зданию. Я без особого энтузиазма пошла за ней. Мои худшие опасения оправдались. Исполнение было не на высоте. К тому же играли Шуберта, а этот композитор всегда оставлял меня равнодушной. Я не могла сосредоточиться, в голову лезли самые разные мысли, не относившиеся к музыке. Разглядывая людей, сидящих в зале, я задумалась: почему все они пришли сюда слушать музыку? И те, и другие – молодые и не очень, старые и совсем древние, – те, кого я видела на улицах и площадях города в дни праздника? Действительно, почему?

Наверное, причин много и они очень разные. Ну вот, например, сцена, увиденная мною сегодня. Два парня, кивнув друг другу на прощанье, расходятся в разные стороны, на ходу включая плееры и засовывая наушники в уши. Или вот еще: моя дочь едва садится за руль или входит в дом, тут же включает радио или проигрыватель. Что это? Любовь к музыке? По-моему нет. Страх остаться одному? Нежелание думать о чем-то? Боязнь своих мыслей? Или просто их отсутствие? Возможно, и то, и другое, и третье. И что-то еще, о чем я, человек другого поколения, и не подозреваю.

Конечно, собираясь послушать диск с любимой песней или с произведением классической музыки, вы, безусловно, рассчитываете получить удовольствие. И вы правы, предвкушая его. Недавно ученые доказали, что музыкальные волны воздействуют в мозге человека как раз на центры удовольствия.

А еще музыка – это возможность пережить эмоции. Не проживая ничего, просто слушая, можно испытать радость, печаль, удивление, раздражение – да мало ли какие ощущения вызывают ее звуки.

И последнее: музыка, возбуждая нервную систему, способствует творчеству. Мне известно о художниках и писателях, которые предпочитали творить под музыку. Именно тогда у них рождались интересные замыслы.

Да что там писатели… В советские времена я как-то прочитала в газете об экспериментаторе в одном колхозе, который доказывал, что удои коров намного возрастают, если в коровнике постоянно звучит музыка. Только не помню, какая музыка больше стимулировала животных: героическая или лирическая? Я представила коров, энергично жующих жвачку под «Героическую» симфонию Бетховена и чуть не рассмеялась.

Мои мысли о музыке были прерваны аплодисментами. “Слава богу, конец, можно уйти”, — подумала я. Покрутившись в фойе, но так и не найдя Стефанию, мы вышли на улицу.

После духоты концертного зала на улице дышалось легко, и мне захотелось прогуляться, а не возвращаться домой. Видимо, наши желания с Марчеллой совпали. Не сговариваясь, вместо того, чтобы идти к машине, мы пошли в противоположную сторону, к парку Бастионов. Оттуда раздавалась музыка. Там царил джаз. Вчера днем, когда мы здесь проходили, я еще подумала, что джаз как-то странно воспринимается в Женеве. И с пониманием взглянула на статую Кальвина, явно неодобрительно взиравшую на джазистов. Но сейчас, в полумраке раскидистых деревьев, в обрамлении яркой толпы, заполнившей парк, напевы саксофонов звучали вполне органично. Даже мне, небольшой любительнице этой музыки, захотелось задержаться и послушать хотя бы несколько мелодий. На сцену беседки как раз выходила новая группа музыкантов.

— Ой, смотри, смотри, — Марчелла от возбуждения даже схватила меня за руку, — он.

— Кто он?

— Да Людвиг!

Действительно, в группе музыкантов со скрипкой в руке стоял наш женевский идеальный мужчина.

— Да вижу, вижу, успокойся. А еще возмущаешься, что дочь влюбилась в этого парня.

— Вечно ты преувеличиваешь. С чего ты решила, что влюбилась!

— Ты же сама только что говорила!

— Мало ли что сгоряча померещилось. Видишь, ее и нет здесь, слава богу! Наверное, она просто была рада вчера оказаться в компании приятных ребят. А сегодня уже где-то с другими развлекается.

— А там кто сидит? Посмотри, как она на него смотрит. Слепому ясно – влюбилась!

Стефания сидела, как и большинство присутствующих, прямо на траве, неподалеку от эстрады. Увидев вышедшего на сцену Людвига, она помахала ему рукой, а он улыбнулся ей в ответ. Стефания вся прямо засияла и с гордостью посмотрела вокруг: все ли видели, кому адресовалась улыбка. Тут она заметила нас, но едва кивнула, настолько была увлечена тем, что происходило на сцене. Мы сели рядом с ней, постелив прямо на траву мою весьма кстати пришедшуюся шаль. Отсюда мы прекрасно не только слышали, но и видели все происходившее на сцене. Группа сыграла несколько вещей, в том числе и “Осенние листья” Жозефа Косма. Как ни странно, но классический французский шансон прекрасно звучал в джазовой обработке, и скрипка здесь не просто была уместной, но и придавала вещи особое очарование. Я, пожалуй, впервые с удовольствием слушала джаз. Может быть, тому виной был прекрасный теплый вечер. К тому же, музыку я слушала в парке, где на траве и в самом деле лежали, пусть не осенние, а просто опавшие, умершие листья. Ну и, конечно, не последнюю роль в том, что этот джазовый вечер в парке Бастионов мне запомнился, сыграло присутствие Людвига. Он прекрасно смотрелся на сцене. Его мимика, жесты – как он подносил скрипку к подбородку, как двигалась его рука со смычком, как он иногда встряхивал своими длинными темными волосами, как улыбался и кланялся – все это было необыкновенно артистично.

Когда выступление закончилось, Людвиг спустился со сцены, подошел к нам и поздоровался. Стефания его представила. Мы похвалили его игру. А потом разговорились: сначала о празднике, потом о музыке вообще. Людвиг оказался очень интересным собеседником. К тому же, он не только говорил сам, но и слушал вас. И ваше мнение, и вы сами были ему интересны. Во всяком случае, так казалось. И это очень подкупало. В этот вечер он уже больше не играл, а вот на следующий день, в воскресенье, должен был снова выступать в нескольких местах. Во время нашей короткой беседы Стефания буквально притоптывала на месте от нетерпения и строила матери страшные глаза. Не успели мы поблагодарить Людвига за приглашение, как она заявила, что им пора, Алан и ребята давно уже ждут в кафе.

На следующий день утром позвонила Марчелла. Стефания приглашала нас прийти вечером в церковь Мадлен, чтобы поддержать Людвига, который должен был там выступать в составе камерного оркестра.

«Почему нет? – подумала я. — Послушаем концерт, а заодно еще полюбуемся на нашего красавца. Совместим приятное с полезным».

И тут же сама себе задала вопрос: если лицезрение красивого лица явно занятие приятное, значит слушание музыки полезно? Нет, конечно, тоже просто приятно. Хотя как посмотреть… Ведь ты узнаешь что-то новое, допустим, новое для себя имя в музыке. Но можно ли все сводить к приятности и полезности? По сути я вновь вернулась к тому вопросу, на который попыталась ответить вчера, сидя в концертном зале. Почему сотни тысяч людей по всему миру слушают музыку? Если говорить не только о классической музыке, то миллионы, а вернее, миллиарды… Скорее всего, кроме глухих вообще нет и не было людей, которые бы не слушали музыку на протяжении своей жизни: будь то мерный ритм тамтама где-нибудь в Африке, пение ситара в Южной Азии, бряцание бубенцов где-нибудь на Севере или однообразное гудение альпийского рога в горной деревушке той же Швейцарии. Хотя, может быть, даже для тех, кто глух от рождения, звучат какие-то свои, не слышные обычному уху мелодии? И вообще, что такое музыка? Звуки? Но тогда, все слышимое может восприниматься как музыка. Во всяком случае, в иные моменты жизни эти звуки вызывали у меня не меньше эмоций, чем те, что производят инструменты. Вот я лежу в объятиях мужчины, которого люблю, и слышу биение его сердца рядом со своим, разве это не музыка? Много бы я дала, чтобы еще раз ее услышать. А как потрясли меня усиленные современной аппаратурой звуки, исходившие из моего живота, когда я была всего лишь на третьем или четвертом месяце беременности. Это стучало – тук, тук – сердце ребенка. Еще не виденный мной ребенок (он или она – я не хотела знать заранее) посылал мне свое первое приветствие. Эта музыка до сих пор звучит в моих ушах.

Вечером я отправилась на концерт. Было воскресенье, последний день музыкального праздника. Церковь Мадлен была забита до отказа. Но Марчелла и Стефания пришли раньше и заняли места в самом первом ряду. Исполняли один из моих любимых концертов для флейты Вивальди. Честно говоря, на этот раз музыка меня мало тронула – хотя играли ребята неплохо. Я любовалась Стефанией. Уверена, она не слышала музыки. Вся ее энергия уходила не на то, чтобы слушать, а на то, чтобы смотреть. Как и тогда, на концерте джаза, она не сводила глаз с Людвига. Ее лицо лучилось от счастья. Обычно говорят: светилось. Но это ведь подразумевает, что свет распространяется повсюду. А из ее глаз исходили лучи, которые направляли свет лишь на одного молодого человека, стоявшего на сцене. Она и не пыталась скрывать, на кого. Как только отзвучали последние ноты, Стефания тут же упорхнула, крикнув на прощание, чтобы мать ее не ждала, так как они всей компанией идут отмечать окончание музыкального праздника.

Когда дочь ушла, Марчелла предложила зайти куда-нибудь посидеть. Ей явно хотелось поговорить со мной о Стефании.

Недалеко находилось кафе “Lyrique”6 – любимое место женевских театралов и меломанов. Выбранное ими не в силу его каких-то особых достоинств, а просто потомучто находится в двух шагах от основных театров и концертных залов Женевы. Хотя, надо отдать ему должное, кормят там неплохо. В кафе в этот поздний час было почти пусто и почти тихо – идеальное место для двух женщин, настроенных на лирический лад.

— А ты со Стефанией разговаривала об этом Людвиге? – начала я разговор, ради которого мы явно пришли сюда.

— Да, сегодня утром, пока завтракали, — ответила моя подруга, выйдя, наконец, из состояния задумчивости, в котором пребывала весь вечер.

— Как она о нем отзывается?

— Да как она может о нем отзываться? Для нее он просто необыкновенный – и красивый, и добрый, и умный! Только встретились, а она уже, пожалуйста, идеал нашла.

— А кто-то не далее как вчера, увидев некоего молодого человека, заявил: нам повезло, мы нашли идеального мужчину. Дочь просто в мать пошла, — поддела я подругу.

— Это не я говорила, а ты! – возмущенно воскликнула Марчелла.

— Я такого сказать не могла!

— Я, что ли, могла! – возмутилась Марчелла. – Разве они бывают –идеальные мужчины?

Я даже испытала облегчение: не одна я так думаю. Дожив до солидного возраста, я поняла, как нелепо, более того, опасно заниматься поиском идеала. В молодости я, как и большинство моих сверстниц, во главу угла при поиске мужчины моей мечты ставила красивую наружность. Нашла. Но оказалось, одной внешности для счастья мало. Я решила сосредоточить свое внимание на мужчинах интеллектуальных. Наконец обнаружила после долгих поисков, как мне показалось, чрезвычайно умного. Это был тихий ужас. Он мне шагу ступить не давал: все-то я не так делала, не то говорила. Критиковал без конца. К тому же постоянно пытался меня наставлять и поучать. В общем, его занудству не было предела, и моей выдержки хватило лишь на полгода такой жизни. Я попыталась найти мужчину, у которого и внешность, и характер, и ум находились бы в гармонии. Тут и начались настоящие проблемы. С внешностью – еще не так сложно, тем более, что я до минимума снизила свои требования к ней. Но вот так, чтобы при этом в наличии были и ум, и характер, которые меня привлекают, – это оказалось невозможным.

— Конечно нет, — прервала я затянувшуюся паузу. – И вообще, что такое идеал? И есть ли универсальное представление об идеале – хотя бы в отношении внешности? Нет, даже в разные эпохи представления о красоте были различными. А уж про человеческие качества я и не говорю. Здесь все еще сложнее. Разве они могут быть едиными для всех? Каждый ищет нужное именно ему, и, вероятно, совершенно не нужное тебе или мне. Вот ты, например, что искала?

— Любви, нежности, заботливости, — мечтательно ответила Марчелла.

— Ну, и как – нашла?

— Нашла, как же! Dannazione!7 Любви – сколько хочешь, но только на словах. А на деле мой идеал сбежал, как только узналчто я жду ребенка. Потом надеялась найти просто заботливость и хоть немного нежности. Нашла, как ни странно. Но вскоре выяснилось: точно так же он нежен и заботлив еще и в отношении своей жены, существование которой он довольно долго и умело от меня скрывал. С тех пор я отбросила всякие иллюзии и радуюсь, если встречаю мужчину, который свободен от обязательств и с которым я просто могу приятно провести время. Вот! Ты, наверное, меня осуждаешь за такой подход?

— С чего ты взяла? Вовсе нет!

Ответив так, я немного покривила душой. В молодости я действительно осуждала девушек, которые легко заводили романы. Потом даже стала им завидовать. Ведь таким девчонкам было достаточно симпатичной наружности или приятного характера, даже просто внимания к себе, чтобы полюбить. Если и не полюбить, то хотя бы просто закрутить необременительный романчик. И тогда я начала на себя злиться: тоже мне, привереда – подавай ей пятое, десятое… Наверное так и надо – ничего не ждать и ни на что не претендовать. Просто научиться радоваться, если кто-то есть рядом.

— Ну, конечно, желательно, чтобы при этом у него была приятная наружность и он был человеком со вкусом, — продолжала тем временем Марчелла. – Неплохо, если спортивен – люблю энергичных мужиков. Ну и, естественно, хорош в постели. А иначе зачем он мне?

«Как странно, – подумала я.- Мужчина, которого я по-настоящему любила, был неспортивен и не очень-то красив. И в постели – ничего особенного. Но, как ни удивительно, именно тот, кто отнюдь не был сексуальным гигантом, проявил себя в большей степени мужиком в жизни, чем все остальные. Он единственный оказался способным на действие, на принятие решения, на поступок. Возможно, все происходит в соответствии с законом сохранения энергии. Есть же какой-то закон в физике: если энергия убывает в одном месте, она неизбежно прибывает в другом. А может это было случайным совпадением? И на самом деле вообще стало больше мужчин, которые в постели порой проявляют чудеса, а в жизни полные импотенты, мало на что способные». Этими невеселыми мыслями я поделилась с Марчеллой.

— Тебя послушать, так уж и мужиков стоящих нынче не осталось. Может они в таком случае вообще не нужны? — удивилась Марчелла.

— Именно так я и решила. Наверное, поэтому живу одна. А для интеллектуальных услад завела несколько интересных подруг, вроде тебя, и прекрасно себя чувствую.

— Послушай, уже двенадцать часов, — прервала меня Марчелла, — Пора по домам. А то завтра рано на работу.

— Хорошо. Только вот что: давай-ка выпьем напоследок за то, чтобы твоей дочери в отличие от нас повезло.

— Давай! — с энтузиазмом поддержала меня Марчелла. – А вдруг все-таки он существует, этот идеальный мужчина? Чем черт не шутит!

Мы с Марчеллой вышли на улицу. Был поздний вечер. Все выступления закончились. Странно было идти по примолкшим улицам, которые несколько дней подряд были наполнены музыкой. Казалось, городу, так же как и расходившимся с концертов людям, не хотелось расставаться с праздником. И они, словно сговорившись, решили напоследок исполнить некую импровизацию под названием «Звуки в ночи». Старинные улицы были наполнены звуками шагов, голосов, смеха, гулко отскакивавшими от мощенных камнями тротуаров, ударявшимися о стены домов, а потом эхом отзывавшимися где-то там, на самой верхней точке старого города – в башнях собора Святого Петра.

Следующие несколько недель, встречаясь на работе с Марчеллой, я каждый раз выслушивала новые сообщения о развитии романа Стефании и Людвига. Вернее, не романа, а прелюдии к нему. Во всяком случае, ни у меня, ни у Марчеллы не вызывало никакого сомнения – их отношения развиваются стремительно. Молодые люди виделись чуть ли не каждый день и постоянно перезванивались. Марчелла рассказывала, что Стефания влюбилась не на шутку, забросила учебники и если не висит на телефоне, рассказывая очередной подружке, какой удивительный ее Людвиг, то лежит на диване и слушает записи классической музыки, которые приносит ее друг.

— Уж быстрее бы он кончил заниматься с ней музыкой и занялся бы любовью! – как-то вдруг заявила моя подруга. – А то моя девица скоро совсем растает от любви. Похудела страшно, вся одежда болтается.

— Неужели у них все еще период ухаживания? – удивилась я. – Сколько они знакомы? Вроде бы уже пару месяцев?

— Скоро три. И чего он тянет, не пойму. Если не нравится она ему, зачем встречается? Ведь никто ему не навязывается, он сам регулярно звонит, даже подарки ей какие-то делает. Пустячки, но со вкусом и с душой. Недавно вот сережки подарил. Стефания рассказывала: посмотрел как-то на ее глаза, сказал, что они удивительного желто-коричневого цвета, как у тигренка, и следующий раз при встрече преподнес ей сережки из тигрового глаза, камень есть такой. Причем сам сделал для них оправу. Он еще, оказывается, и ювелирным делом увлекается. Мастерит понемногу безделушки. Здорово! Правда же?

— Да, талантливый парень. Слушай, а чем он на жизнь зарабатывает, не музыкой же?

— Конечно нет, здесь тоже все в порядке. Он вообще-то в банке работает. Причем, не в каком-нибудь там, а в Пиктэ.8

— А Стефания от тебя ничего не скрывает? Может, они уже давно спят, а ты все считаешьчто у них период ухаживаний затянулся?

— Да нет. Она знает, я в этом плане вполне современная мать и нормально бы отнеслась к тому, что моя дочь и до свадьбы занималась любовью с мужчиной. Ты, наверное, судишь об итальянках по старым книгам или фильмам, в которых нас изображают какими-то психопатками. Боже упаси, если девушка узнала, что такое секс до свадьбы! Она обесчещена! Сейчас такое если и встретишь, то где-то лишь в глухой провинции.

— И все-таки не каждая дочь стремится об этом матери докладывать…

— Ты права, наверное. Но у них точно ничего нет. Стефания как раз и переживает… Говорит, он очень ласков с ней, внимателен, даже нежен. Но не более того. Даже ни разу не поцеловал. Вернее, целовал… Но так, как все мы целуемся, когда встречаемся и прощаемся.

— Да, очень несовременно. Он и впрямь, как будто из другой эпохи.

— Ты знаешь, очень мне неспокойно, боязно за Стефанию, уж чересчур сильно она в него влюбилась. Чует мое сердце, плохо все это кончится.

— Да ладно тебе, разохалась, на тебя не похоже. Я уверена, все образуется.

Но ничего не образовалось. Хуже того, все кончилось очень внезапно и самым неприятным образом. Людвиг исчез. Сказал Стефании, что уезжает по делам в Италию. Более того, предложил поехать с ним. Но девушка не смогла, у нее начались занятия в университете. Людвиг уехал, пообещав вернуться через несколько дней. И не вернулся. Даже не позвонил. Когда Стефания, обеспокоенная его молчанием, сама позвонила ему домой, никто к телефону не подошел. Выждав еще несколько дней, девушка позвонила по его рабочему телефону. Вежливый голос ответил: Людвиг в банке больше не работает. Стефания ходила к нему домой. Звонок в дверь отзывался пустотой. Стефания стала обзванивать общих друзей. И узнала, что с Людвигом все в порядке, просто он решил остаться на некоторое время в Италии, пожить там.

Стефания довольно спокойно отнеслась к происшедшему. Во всяком случае, так показалось Марчелле, очень переживавшей за дочь. Стефания не устраивала истерик, не рыдала, она просто раз и навсегда отказалась обсуждать с матерью происшедшее и вообще говорить о Людвиге. Моя подруга постепенно успокоилась, решив, что дочь по молодости лет сможет быстро забыть свое увлечение. Но я понимала: отсутствие бурных сцен и слез еще ничего не означает. Порой такой вот уход в себя должен гораздо больше настораживать. Знала я об этом не понаслышке, а из очень печального опыта, пережитого со своей дочерью, также прошедшей испытание первой неудачной любовью. И, к сожалению, на этот раз я оказалась права.

Стефания становилась все более замкнутой и молчаливой. Каждый вечер, вернувшись с работы, Марчелла заставала ее дома лежащей на кровати в темноте. Она забросила учебу в университете, перестала ходить на занятия. Так продолжалось с месяц. Ничто не помогало: ни уговоры, ни разговоры по душам. Девушка вбила себе в голову, что раз Людвиг вот так, ничего не объяснив, от нее сбежал, то, очевидно, она не достойна даже уважения. А уж о любви и говорить нечего. Никогда и никто не полюбит ее. Она ничего собой не представляет. Ничтожество. И все тут. Марчелла обратилась к психиатру. Как я и ожидала, диагноз был однозначен: депрессия. Марчелла была в ужасе.

К счастью, Стефанию вывели из депрессии довольно быстро – всего за четыре месяца. Ей даже не пришлось повторять год учебы в университете, она смогла быстро догнать сокурсников и весной уже сдала все экзамены, пропущенные из-за болезни. Когда я приходила к ним по вечерам, мне навстречу выходила девушка, очень похожая на прежнюю Стефанию. Но было очевидно, что болезнь не прошла даром. Стефания повзрослела. Не так, правильно и постепенно, как полагается взрослеть, а очень резко и от этого неестественно. Исчезли прежняя непосредственность и открытость, а на их место пришли скептицизм, рассудительность, сдержанность, даже какая-то холодность.

Прошло чуть больше года. Моя швейцарская приятельница – Моника — пригласила меня на музыкальный вечер. Это было давней традицией семьи, начатой еще ее дедом. Один сын Моники играл на флейте, другой – на виолончели, а сама она была не только отличной пианисткой, но и обладательницей очень неплохого колоратурного сопрано. Я нередко бывала на домашних концертах, которые она устраивала в своем большом старинном доме, находившемся в Жанто – весьма аристократическом пригороде Женевы. На сей раз вечер устраивался с размахом — внутри просторного двора, где я обычно парковалась, мест не оказалось. Пришлось оставить машину на площади около ресторана с гордым названием “Chateau de Genthod”,9 устроенного в помещении старинного замка, а вернее в том, что от него осталось. Когда я вошла в парадную гостиную, концерт уже начался. Каково же было мое удивление, когда среди участников квартета, помимо Моники и ее сыновей, я увидела… Людвига. Весь концерт я размышляла, подойти к нему или нет? А потом решила – ни к чему. Он вряд ли даже вспомнит меня. Да и что я ему скажу? О чем спрошу?

Когда концерт окончился, гости и участники концерта были приглашены на чай в столовую. До начала чая я захотела взглянуть на последнее приобретение мужа моей приятельницы — большого любителя живописи. Моника была занята с гостями и предложила мне самой сходить в кабинет, где висела картина старого голландского мастера. Увидев, что я колеблюсь – мне казалось неудобным идти одной – Моника обратилась к высокой сухопарой и довольно чопорной на вид женщине, стоявшей рядом с ней.

— Анна, ты ведь тоже еще не видела картину, сходите вместе.

А потом пояснила мне:

— Анна – моя кузина, вы знакомы?

Я вспомнила, что нас действительно как-то представили друг другу, и утвердительно закивала головой.

— Пойдемте, — сказала Анна, видя, что я все еще в нерешительности стою на месте, и направилась к выходу из зала.

Я отправилась за ней. Пройдя в самый дальний конец дома, Анна подошла к одной из дверей и сказала, открывая ее.

— Я видела это их очередное приобретение. Просто ничего не сказала Монике, так как картина мне не понравилась. Темная, мрачная. Не понимаю, за что было такие деньги платить. Да вы сами посмотрите.

Она вошла в комнату, и я за ней. Но мне не удалось полюбоваться полотном голландского художника. Зато мы застыли перед картиной совсем другого типа. Прямо посреди кабинета стояла обнимающаяся пара. Даже со спины я сразу узнала Людвига и, помню, еще успела подумать: “Интересно, кому же это так повезло?” В этот момент, видимо, услышав, что кто-то вошел в комнату, целующаяся пара разжала объятия, и я узнала – кому. Оказалось, старшему сыну Моники – Стефану. Ничуть не смутившись нашим присутствием, молодые люди весело переглянулись, взялись за руки и вышли из комнаты. Я с удивлением взглянула на свою спутницу.

— А, вы не знали…, — Анна была явно смущена.

— Нет, Моника мне ничего не говорила.

— Это кошмар какой-то. Все случилось около года назад. Стефан поехал с друзьями в Италию. Сказал — отдыхать. А, оказывается, они отправились на какую-то демонстрацию. Там он и встретился с этим своим Людвигом. Я даже название города запомнила, где это произошло. Бари. Стефан в этом году опять туда ездил, у него там друзья появились.

— А, Бари… Все понятно. Это была не демонстрация, а гей-парад. Его устраивала “Arcigay” — перебила я Анну и тут же пожалела, что сделала это.

— А что это такое “Arcigay? — тут же спросила моя собеседница.

— Ну, это крупнейшая в Италии национальная организация, защищающая права гомосексуалистов. В прошлом году они как раз и проводили парад в Бари, об этом в газетах много писали. Главе организации пришлось скрываться, а потом просить помощи у полиции, так как с ним пытались расправиться экстремисты.

— Неужели?

— Почему вас это удивляет? Вы знаете, как католическая церковь до сих пор относится к гомосексуализму. А ее влияние на умы людей в Италии до сих пор огромно.

— Да, да, я знаю… Ну, теперь все понятно. То-то Стефан говорил, что их знакомство было романтическим, они вместе где-то прятались…

— Да, там молодчики фашистского толка устроили буквально охоту на участников парада.

— Какой кошмар! Наш Стефан на каком-то жутком гей-параде. Скрывается со всякими подозрительными личностями… Слава богу, Моника об этом не знает. В общем, с тех пор они вместе. Оказывается Стефан и раньше уже понимал… Ну, что его девушки не интересуют. А тут – такая встреча. Он заявил — это судьба…

— Действительно… Надо же было им там оказаться, чтобы встретиться. Ведь оба из Женевы…

— И хоть бы не афишировали так свои отношения, что ли… Сначала Стефан скрывал все это. Дуэт у них, видите ли – скрипка и флейта, — а теперь уже ничего не стыдится. На днях объявили, что будут жить вместе. Моника страшно переживает, а уж о ее муже, о Кристиане, я и не говорю. Он с тех пор, как узнал, отказывается со Стефаном разговаривать.

— Но это глупо, — не могла сдержаться я. – Это же не его вина. Это природа. Тут ничего не поделаешь.

— Знаете, теперь всё на природу валят. А, по-моему, это распущенность и больше ничего. Молодежи нынче лишь бы все делать не как надо, а как им заблагорассудится. И вообще – море по колено. Не знаю, чего Стефан себе думает, ведь ему придется еще и содержать своего приятеля.

— Почему?

— Да он в банке работал, на хорошем месте, все как положено. Но когда узнали, что он…, — Анна замялась.

— Нетрадиционной сексуальной ориентации. Это, как теперь принято говорить, “политически правильная” формулировка, — подсказала я ей.

— Ну, да. Так его из банка уволили.

— Странно, — удивилась я. – Мне казалось, что в Женеве к таким вещам гораздо более терпимо относятся.

Вернувшись домой, я тут же позвонила Марчелле и зазвала ее поужинать на следующий день, заявив, что у меня есть для нее потрясающая новость. После того как мы поели, и был разлит по чашкам наш любимый японский зеленый чай, я спросила.

— Как Стефания?

— Неплохо. По-моему учеба в университете помогает ей окончательно прийти в себя. Там такие нагрузки, не до страданий…

— А знаешь, кого я вчера встретила? Ни за что не догадаешься! Людвига, того самого!

— Какого? – с изумлением спросила Марчелла.

— Какого, какого… Последний экземпляр из нашей коллекции. Только наш идеальный мужчина вовсе не мужчина. Вернее, конечно, мужчина, даже, возможно, идеальный, но не для женщины.

— Неужели гомик?

— Да.

— Откуда ты знаешь? – все еще с недоверием спросила Марчелла.

Пришлось рассказать ей историю вчерашнего музыкального вечера.

— Ах, вот оно в чем дело, вот почему он тогда исчез, — с горечью сказала Марчелла. – Отправился в Италию, встретил там этого парня. И “addio!”10, Стефания. “Vigliaco!”11, — когда моя подруга нервничала или сердилась, то начинала пересыпать свою речь итальянскими словечками.

— Не злись, пожалуйста…

— Я радоваться должна?

— Конечно!

— Почему это? Даже не знаю, рассказывать Стефании об этом или нет?

— Конечно! Ей станет легче.

Я принялась убеждать Марчеллу: она непременно должна все рассказать дочери. Ведь Стефания мучилась, так как не могла понять, почему у них с молодым человеком ничего не вышло, отчего он ее так неожиданно бросил. И вбила себе в голову, что проблема в ней. А теперь ясно: все дело в нем. Возможно, от этого открытия ей будет легче.

Подумав, Марчелла согласилась со мной.

— Непонятно только, зачем он Стефании голову морочил?

— Он мог не видеть, что она в него влюблена. Он к ней относился как к другу и думал, она к нему так же относится. А потом он тогда, может быть, не до конца был уверен в своих склонностях или наклонностях, не знаю, как лучше выразиться, — попыталась я объяснить ситуацию.

— Ну конечно, — прервала меня Стефания, — и в Бари он попал случайно!

— Хорошо, хорошо, вот тебе еще два варианта ответа. Вариант первый: он все знал, но не хотел, чтобы другие об этом знали, и предпочитал появляться в обществе с девушками.

— Тем более негодяй! – не унималась Марчелла.

— И еще один вариант. Он искренне пытался полюбить Стефанию, надеясь переломить себя.

— Я смотрю, ты у нас прямо специалист – гомосексолог, или что-то в этом роде. И вообще ты им явно симпатизируешь, — не с осуждением, но с недоумением сказала Марчелла

Я не стала спорить с Марчеллой. Я просто рассказала ей об одном своем хорошем знакомом. Ему было уже под сорок. Очень интересный мужчина, атлетического сложения, без всякого намека на женственность. Когда он появился в институте, где я работала, все незамужние девушки сделали стойку, как охотничьи собаки, почуявшие дичь. Он встречался сначала с одной, потом с другой, с третьей. Делал он это так, как будто выполнял какое-то взятое на себя обязательство. Достаточно было посмотреть, с каким лицом он отправлялся на очередное свидание. Ничем эти встречи не кончались. Через год всем все уже было ясно. Кроме него. Это был самый несчастливый человек из всех, кого я в то время знала. Его, бедного, просто корежило оттого, что никак не хотел подчиниться заложенному в него природой. Он ужасно оскорбился, когда его ближайший друг попробовал поговорить с ним и посоветовал встретиться вовсе не с девушкой. Именно знакомство с этим мужчиной заставило меня в корне переменить отношение к таким людям. Я поняла, что гомосексуализм – чаще всего не прихоть, не извращение, как нам вбивали с детства в головы в советскую эпоху, а властный зов природы, к которому следует относиться с пониманием и сочувствием, а не огульно осуждать.

— Ну ладно, ты права, я все расскажу Стефании. Может, она действительно будет воспринимать эту историю не как трагедию, а скорее как курьез, — сказала Марчелла уже более примирительным тоном.- Может быть, когда-нибудь мы даже посмеемся над тем, как он променял Стефанию на Стефана.

— Да, в этой истории есть вещи занятные и даже странные. О совпадении имен я уже и не говорю. Но вот еще что интересно: оба наши Людвига – «голубые».

— «Голубой»? Это еще что такое?

— Те же “gays”, как вы говорите. А у нас в России раньше чаще предпочитали говорить “голубой”, “голубые”. Кстати, это не мы придумали, а вы тут на Западе. Я как-то посмотрела в словаре. “Голубой” пошло от английского выражения “blue ribbon”, это означало “пассивный гомосексуалист”.

В это время у Марчеллы зазвонил мобильник. И пока подруга разговаривала с кем-то по телефону, я вспоминала то, что читала о Людвиге II. Этот баварский король тоже принадлежал, как утверждают, к тем мужчинам, которые могут восхищаться женщинами чисто платонически. Кстати, именно такие чувства Людвиг питал к своей кузине, ставшей австрийской императрицей и вошедшей в историю под несколько странным именем Сисси. Бедный Людвиг Баварский! Его объявили сумасшедшим. Он жил слишком поздно и одновременно слишком рано. Родись он в восемнадцатом, а тем более в семнадцатом веке, он мог бы строить свои замки, принимать там боготворимого им Вагнера и отдавать в любви предпочтение тому, кому заблагорассудится, не вызывая ничьих нареканий – в те времена общественное мнение не решалось в открытую порицать монархов. А если бы он жил в двадцатом веке, то его гомосексуализм не воспринимался бы как нечто противоестественное.

И тут мне в голову пришла странная мысль: а, может, он и жил в двадцатом веке? И продолжает жить в двадцать первом. А если Людвиг Баварский и наш Людвиг Женевский – одно и то же лицо? Меня даже в жар бросило от этой догадки. Ведь в нашей истории есть вещи не просто странные, но мистические. Совпадение имен. Это, пожалуй, даже перебор. Имена могли быть и разные. Но внешность… Любовь к музыке… Нетрадиционная сексуальная ориентация… Невольно поверишь в теорию о том, что люди живут не один раз. Кто знает, может этот наш Людвиг и тот, Баварский – один и тот же человек? Просто проживающий очередную жизнь в иную эпоху и в ином обличии.

Марчелла закончила разговор и посмотрела на меня, видимо вспоминая, на чем мы остановились. Очевидно, не вспомнила, так как вдруг сказала без связи с ходом предыдущей беседы.

— Слушай, давай теперь искать мужественные лица. Для нашей коллекции. Все-таки в нашем Людвиге было мало мужественности. Поэтому из него и не вышел идеальный мужчина.

— Ну, такую внешность ты, конечно, найдешь. Но это еще не означает идеала. Идеал – это не просто мужественная внешность. А человек, обладающий мужеством.

— Ты, конечно, права. Но я уже и забыла, что бывают мужчины, обладающие мужественным характером.

— Да, найти такого – это уже задача посложнее. Мне, во всяком случае, такие не встречались. А ведь изначально подразумевалось, что мужчина должен быть мужественным.

— Почему? – удивилась Марчелла.

— А на русском языке “мужчина” и “мужество” – однокоренные слова. Поэтому, наверное, нам, русским, об этом забыть трудно.

— Интересно. А в итальянском, во французском, да и в английском этого нет. Странно. Может у вас, у русских, мужчины раньше были более мужественными? А сейчас как?

— Да так же, как и везде. Таких мужчин днем с огнем искать нужно.

— Я думаю, уже и не найдем… Давай лучше музыку послушаем, — грустно завершила наш разговор Марчелла.

— Классику? Самое подходящее сейчас – балет “Лебединое озеро” Чайковского, — грустно пошутила я.

— Почему? – не поняла Марчелла.

Пришлось объяснить ей, что Чайковский тоже, если верить молве, был голубым. И почему-то одна из мелодий его балета – танец маленьких лебедей – считалась в советские времена чем-то вроде гимна “голубых”. И тут я заметила еще одно совпадение, имевшее самое непосредственное отношение к нашей истории. Чайковский побывал в самом романтическом из замков, построенных Людвигом II в Баварии – в замке Нойшванштайн12. И, как считают, именно там у него возникла идея написать «Лебединое озеро», а потом уже на эту музыку был поставлен балет. Из окон замка видно озеро, которое именно так и называется – “Лебединое”. Да и в самом замке одним из главных элементов украшения являются многочисленные лебеди – изваянные из мрамора, вырезанные из дерева, отлитые из бронзы.

— Это, конечно, прекрасно, но чего-то мне классики не хочется, — выслушав, заявила Марчелла. У меня теперь аллергия на нее. Как только слышу классическую музыку, вспоминаю эту историю.

Мы решили послушать новые записи Патрисии Каас. Я очень люблю эту певицу. Тоненькая, хрупкая женщина, излучающая в то же время удивительную силу. Наверное, отражением этой внутренней сути и является ее необычно звучный, немного даже мужской голос.

Если бы я специально подбирала музыку для этого вечера, то вряд ли купила бы что-то более актуальное. На диске, купленном мной недавно, оказался последний хит Патрисии Каас под очень символическим названием “Où sont les hommes?”13

Вслушиваясь в слова песни, я удивлялась тому, насколько точно певица смогла озвучить наши с Марчеллой мысли. И не только наши. Но тысяч и тысяч других женщин, таких же, как мы. Отчаявшихся найти в мужчине то, что, по сути, и должно отличать его от нас. Мужество.

А сильный, чуть с хрипотцой голос вопрошал все более и более настойчиво: куда же исчезли настоящие мужчины?

1 Дружок, возлюбленный – (ит.)

2 Паршивая овца – (ит.)

3 Курица-наседка (ит.)

4 “Jeûne Genevois” — праздник в Женеве, женевский пост.

5 “Victoria Hall” – основной концертный зал Женевы.

6 Кафе недалеко от парка Бастионов.

7 Черт побери! (ит).

8 Банк ”Pictet” — один из старейших частных банков Швейцарии.

9 “Замок Жанто” (фр.)

10 Прощай – (ит.)

11 Негодяй! – (ит.)

12 Дословно: “Новый лебединый замок”.

13 «Где же мужчины?»