Часть I. «Страшное это время было в моей жизни»

 

Когда слышат имя Александра Ивановича Герцена, у многих, особенно у тех, кто учился в советские времена, в памяти всплывает крылатая фраза Ленина: «Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию»[1]. Кто-то еще вспомнит о том, что он издавал газету «Колокол», во многом способствовавшую появлению «молодых штурманов будущей бури»[2]. Посредством Вольной русской типографии в Женеве и Лондоне в 1853-1863 годах он доносил до России голос правды, к которому прислушивались не только революционеры и демократы, но и самые широкие слои русского общества.

Александр Иванович Герцен в молодости. Портрет работы А. Збруева.1830-е годы

Когда слышат имя Александра Ивановича Герцена, у многих, особенно у тех, кто учился в советские времена, в памяти всплывает крылатая фраза Ленина: «Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию»[1]. Кто-то еще вспомнит о том, что он издавал газету «Колокол», во многом способствовавшую появлению «молодых штурманов будущей бури»[2]. Посредством Вольной русской типографии в Женеве и Лондоне в 1853-1863 годах он доносил до России голос правды, к которому прислушивались не только революционеры и демократы, но и самые широкие слои русского общества.

Но Герцен был не только пылким революционером и успешным издателем, его роль в истории России гораздо значительнее и многообразнее. Он оставил глубокий след в истории русской литературы и общественной мысли XIX века.  Герцен – философ, отец-основатель русского социализма и первый историк революционных идей в России.[3] Герцена по праву можно назвать и одним из лучших русских публицистов, он автор таких интересных и глубоких произведений как «Скуки ради», «Письма из Франции и Италии» и многих других очерков и статей, не утерявших своей актуальности и сегодня.

Александр Иванович — замечательный писатель, создавший уникальную по искренности и глубине книгу воспоминаний «Былое и думы». Пожалуй, трудно назвать другие мемуары, в которых автор настолько откровенно рассказывал бы о себе, открывая для читателей не только светлые, но и самые темные стороны своей души. Тургенев, прочитав отрывки из книги Герцена, сказал: «Все это написано слезами, кровью: это горит и жжет. <> Так писать умел он один из русских»[4].

Его язык писателя и публициста настолько богат, полон таких ярких образов, что многие его высказывания, остроты использовались современниками, в том числе и известными писателями.  «Язык его, до безумия неправильный, приводит меня в восторг: „живое тело“»[5], — писал тот же Тургенев о языке Герена, будучи сам непревзойденным мастером языка. Его остроты, каламбуры, сравнения настолько оригинальны, что производят и сегодня удивительно сильный эффект и хочется взять их на вооружение: «секущее православие», «патриотическая моровая язва», «опыты идолопоклонства», «наркотизм утопий», «добрые квартальные прав человеческих»[6] и многие, многие другие.

Герцен был удивительно правдивым, независимым и смелым человеком. В наше время господства стереотипов, когда люди стремятся соответствовать образам, навязанным средствами массовой информации и социальными сетями, поражает, насколько он всегда шел своей дорогой, не пытаясь никому подражать, никому угождать. Это, безусловно, требует большого мужества.

Судьба Герцена неотделима от Швейцарии. Значительную часть жизни Александр Иванович провел за границей, в том числе и в Швейцарии, гражданство которой он со временем получил. Здесь он писал свои теоретические произведения, издавал на протяжении нескольких лет газету «Колокол», терзался от бесконечных семейных неурядиц, измены жены и предательства друга, страдал от череды трагических смертей, которые буквально преследовали его. Невозможно говорить о России и «швейцарской легенде», не рассказав о нем. Уже один тот факт, что, выражаясь современным языком, российский диссидент стал швейцарским гражданином, позволяет говорить о новом элементе «швейцарской легенды».    Герцен покинул Россию в 1847 году, чтобы принять активное участие в революционном движении, разгоравшемся в это время в Европе. В июньские дни 1848 Александр Иванович стал свидетелем поражения революции во Франции и разгула реакции. Герцен, который до этого восхищался Европой и слыл за пылкого западника, разочарован в европейских ценностях и обрушивается с критикой на пришедшие в то время к власти правительства. Подводя итоги этому периоду в статье «Россия», написанной в Лондоне в 1849 году, Герцен заявляет: «Свободой должно пожертвовать во имя порядка, личностью во имя общества, итак, чем сильнее правительство, тем лучше»[7]. Герцен, как всегда, предельно честен: да, иллюзии развеялись, и он не скрывает этого, хотя его позиция вызывает возмущение его московских друзей-западников.

            Александр Иванович вынужден бежать из Парижа, поскольку там начались аресты после демонстрации[8], в которой он принимал участие. В довершение всех бед в столице Франции разразилась жесточайшая эпидемия холеры. И тем не менее Герцен решает остаться в Европе, и главная причина в том, «что борьба здесь открытая, потому что она здесь гласная»[9]. Герцен не возвращается в Россию, но он не порывает связи с родиной, он страдает именно оттого, что вынужден, как он думает, на время расстаться со своим народом. В очерке «С того берега», прощаясь с друзьями и родными, он не только еще раз объясняет свое решение, но и пишет о том, как больно далось ему решение принести «все на жертву человеческому достоинству, свободной речи»:

                        «За эту речь я переломил или, лучше сказать, заглушил на время мою кровную     связь с народом, в котором находил так много отзывов на светлые и темные стороны       моей души, которого песнь и язык — моя песнь и мой язык <>»[10].

                                   

                        А.И. Герцен. Портрет 1847 г. Литография Л. Ноэля

 

            Надо сказать, что Герцен всю жизнь будет отстаивать свое право называться именно русским. Этот вопрос был для него особенно болезненным в силу того, что он был наполовину немцем: его мать – Генриетта-Вильгельмина-Луиза, была уроженкой Штутгарта. Показателен ответ, который дал Герцен некоему русскому публицисту, И.Г. Головину, который попытался оспорить право Герцена представлять Россию на одном из международных встреч демократов в 1855 году. В ответ на публикацию Головина в газете «The Morning Advertiser» Александр Иванович направил в редакцию письмо, в котором, в частности, были такие строки:

 

                        «Русский по рождению, русский по воспитанию и, позвольте прибавить,   вопреки или скорое благодаря теперешнему положению дел, русский всем своим          сердцем, я считаю своим долгом требовать в Европе признания моего русского     происхождения, что никогда не ставилось даже под сомнение в России ни со стороны      признававшей меня революционной партии, ни со стороны царя, преследовавшего             меня…»[11]

 

               Где же решил поселиться Герцен, покинув с болью в душе родину? Он колебался между двумя странами: Англией и Швейцарией. Герцен обращал взоры к Швейцарии еще до того, как он побывал там. Для него это страна, где исповедуют идею гражданских ценностей. Не случайно один из его персонажей романа «Кто виноват?», живший в Женеве, употребляет обращение «citoyen de Genève». Как мы помним, именно так подписывал свои произведения Жан-Жака Руссо. Этот же персонаж не без ехидства комментирует тот факт, что в русском переводе трудов социальный статус Руссо умудрились обозначить не словом «гражданин» — его просто не существует в русском языке, а по-другому, написав «Сочинения женевского мещанина Руссо»[12].

               Очень подробно о том, почему он остановился именно на этих странах, писатель рассуждает в произведении «Былое и думы». Герцен пишет о том, что на развалинах «целого мира свободных учреждений» остались лишь две страны, достойные называться демократиями: Англия и Швейцария – «…обе — средневековые республики, обе — прочно вросшие в землю вековыми нравами»[13]. Но Англия стоит несколько в стороне от политических событий Европы, в то время, как через Швейцарию проходят «все учения, все идеи, и все оставляют следы; она говорит на трех языках. В ней проповедовал Кальвин, в ней проповедовал портной Вейтлинг[14], в ней смеялся Вольтер, в ней родился Руссо. Страна эта, призванная вся, от пахаря и работника, к самоуправлению, задавленная большими соседями, без постоянной армии, без бюрократии и диктатуры, является, после бурь революции и сатурналий реакции, той же вольной, республиканской конфедерацией, как и прежде»[15].

К. Я. Рейхель. Наталья Александровна Захарьина-Герцен. 1842 год

 

               В итоге выбор Герцена падает на Швейцарию. Впервые Герцен оказался в Женеве – этой «старинной гавани гонимых»[16] в июне 1849 года. Через месяц, в июле, в Женеву приезжает и его жена Наталья Александровна в сопровождении немецкого поэта Георга Гервега[17], с которым Герцены сблизились в разгар революционных событий в Париже. Александра Ивановича и Георга Гервега объединяют не только литературные интересы, но и демократические убеждения, они считали друг друга братьями по оружию и духовными «близнецами»[18]Именно так называла их Наталья Александровна. В Женеве Гервег поселился с семьей Герцена и давал уроки их детям. Этому немецкому политическому эмигранту и его жене Эмме предстоит сыграть драматическую роль в судьбе Герценов.

               Почему же Герцен выбрал именно Женеву, а не какой-то другой швейцарский город? Как всегда, мы находим объяснение у самого писателя: «Швейцария была тогда сборным местом, куда сходились со всех сторон уцелевшие остатки европейских движений.  Представители всех неудавшихся революций кочевали между Женевой и Базелем…»[19] Но Базель был исключен, этот город очень не нравился Александру Ивановичу, давшему ему убийственную характеристику: «Тройная скука налегла здесь на все: немецкая, купеческая и швейцарская. Ничего нет удивительного, что единственное художественное произведение, выдуманное в Базеле, представляет пляску умирающих со смертью, кроме мертвых здесь никто не веселиться…» [20]

Джеймс Фази. 1796-1878. Герцен писал о нем, что это «…чуть ли не последний умный человек в Женеве», и тут же называл его «тираном Лемана»

 

               Определенную роль в том, что Герцен решил поселиться именно в Женеве, сыграл тот факт, что он был хорошо знаком с президентом Женевского кантона Джеймсом Фази, о котором он писал, что это «…чуть ли не последний умный человек в Женеве». Именно Фази помог Александру Ивановичу получить документ, позволивший ему перебраться из Франции в Швейцарию и поселиться в Женеве.

Небольшое уточнение: на самом деле имя Фази — Жан-Жак, но с детства его стали звать Джеймсом, и с этим именем он и вошел в историю[21]. Джеймса Фази называют отцом современной Женевы. Он способствовал отстранению от власти старых консервативных правящих кругов Женевы и установлению демократического правления. Благодаря ему в 1847 году была принята новая Конституция Женевы, действовавшая до самого недавнего времени. Кроме того, в его управление сделано очень много для благосостояния Женевского кантона и города Женевы. Он осуществил грандиозную реконструкцию города, в ходе которой были сломаны старые крепостные стены, проведена канализация, построены новые набережные, снесено множество обветшалых деревянных построек и воздвигнуты новые современные здания учреждений, гостиниц и жилых домов, разбиты сады. В то же время, Фази обладал достаточно деспотическими замашками, которые усугубились в силу его длительного нахождения у власти. В итоге Фази настроил против себя и многих своих единомышленников. Не случайно тот же Герцен называет его «тираном Лемана».[22] В своем произведении «Скуке ради» Герцен создал весьма колоритный портрет этого швейцарского политического деятеля: «Джемс Фази —  это «смертная кара женевского патрициата, ее мука перед гробом, ее позорный столб, палач, прозектор и гробокопатель». Он учредил «демократию без равенства» и пятнадцать пет «диктаторствовал тиран Лемана над женевскими старцами»[23].          

Набережная Женевы в районе площади Молар. Когда Герцен приехал в Женеву в 1849 году, город выглядел не слишком вдохновляюще.
Гравюра XIX века из коллекции автора.

 

               По сравнению с Парижем и Лондоном Женева должна была показаться Герцену маленьким провинциальным сумрачным, городком. Дж. Фази еще не приступил к задуманной масштабной реконструкцией города. Об этом первом пребывании в Женеве Александр Иванович напишет так: «Страшное это время было в моей жизни. Штиль между двух ударов грома, штиль давящий, тяжелый, но неказистый…»[24] Небольшое уточнение. Говоря о «страшном» времени, Герцен имел в виду тот факт, что он по-прежнему находился под впечатлением поражения революции во Франции 1848 года. Но главное, в это время в Женеве происходит и крушение его семейного счастья: жена сближается не с кем иным как с Георгом Гервегом, о чем мы еще будем говорить подробнее.

               Герцен продолжает: «Жизнь шла неровно, нестройно, но в ней были светлые дни; за них я обязан величественной швейцарской природе. Даль от людей и изящная природа имеют удивительно целебное влияние. Я по опыту писал в «Поврежденном»: «Когда душа носит в себе великую печаль, когда человек не настолько сладил с собою, чтобы примириться с прошедшим, чтобы успокоиться на понимании, ему нужна даль и горы, море и теплый, кроткий воздух. Нужны для того, чтобы грусть не превращалась в ожесточение, в отчаяние, чтоб он не зачерствел…»[25].

               Один из таких светлых дней Герцен провел в Церматте. Как правило, не склонный к восторгам, он посвятил альпийской природе несколько прекрасных строк, написанных вполне в духе Alpenbegeisterung («восхищения Альпами»)». Как мы помним, это главный элемент «швейцарской легенды». Больше всего в горах Герцена поражает тишина, такого абсолютное отсутствие звуков он не наблюдал нигде:

«<> решительно ничего не слыхать кроме легкого, перемежающегося грохота от перекатывающихся лавин, и то изредка… Вообще же тишина мертвая, прозрачная, — я нарочно употребляю это слово, — и необычайная разреженность воздуха делают видимой, звучной эту совершенную немоту, этот беспробудный, минеральный, стихийный сон допотопных времен»[26].

Церматт. Афиша. XIX век. Одни из редких «светлых дней» в Швейцарии Герцен провел в Церматте

 

Но главное потрясение ожидало Александра Ивановича «перед ледяным снежным морем, расстилавшимся между нами и Мон-Сервином; окаймленное грядою гор, облитых солнцем, оно само, белое до ослепительности, представляло замерзшую арену какого-то гигантского Колизея. Местами изрытое ветрами, волнистое, оно будто застыло в самую минуту движения; изгибы валов замерзли, не успев выправиться». Герцену хочется продлить ощущение мира и покоя, которое он испытал в этом месте.

 

            «Я сошел с лошади и прилег на глыбу гранита, причаленную снежными волнами к берегу… Немая, неподвижная белизна, без всякого предела… легкий ветер          приподнимал небольшую белую пыль, уносил ее, вертел… она падала, и все снова            приходило в покой,    да раза два лавины, оторвавшись с глухим раскатом, скатывались      вдали, цепляясь за утесы, разбиваясь о них и оставляя по себе облако снега…

            Странно чувствует себя человек в этой раме — гостем, лишним, посторонним — и, с другой стороны, свободнее дышит и, будто под цвет окружающему, становится бел     и чист внутри… серьезен и полон какого-то благочестия!»[27]

 

               Символично, что поездку в Церматт, которую Герцен приравнял к самым светлым моментам этого периода пребывания в Швейцарии, он совершил с Георгом Гервегом – виновником того, что жизнь в Женеве обернулась драмой. Находясь в Церматте, Герцен еще не отдавал себе отчета в происходящем, но позднее в «Былом и думах» он закончит описание поездки в Альпы словами о том, что один «…из двух путников, потерянных на этой выси и считавших друг друга близкими друзьями, один обдумывал черную измену?..»[28] На самом деле измена не только замысливалась, она уже произошла. Роман Гервега с Натальей Александровной был в самом разгаре. Через несколько лет в письме к Александру Ивановичу Гервег признается в этом.

 

Часть II. Получение швейцарского гражданства и крах «Гнезда близнецов»

            Пробыв в Женеве чуть больше шести месяцев, Герцен покинул Швейцарию в декабре 1849 года, полагая, что навсегда. Но очень скоро произойдут события, которые в корне изменят его жизнь. В юности Герцен полагал, что «богатство — это свобода». Об этом он рассуждал в письме, написанном в 1838 году, своей будущей жене – Наталье Александровне, тогда еще Захарьиной. Богатство, по его мнению, гарантировало возможность «делать что хочешь, жить как хочешь»[29]. Проходит чуть более десяти лет, и жизнь демонстрирует ему, как он ошибался. Решения п поступки других людей, случайности, вторгавшиеся в жизнь – все заставляет идти не тому пути, по которому хотел, совершать поступки, которые не планировал. А одной из главных виновниц драматических событий, разыгравшихся в его собственной семье, становится та самая Наталья Захарьина, к которой молодой Александр обращал столь оптимистические строки.

            О происшедшем в семье Герцена написано достаточно много, и сам Александр Иванович немало страниц романа «Былое и думы» посвятил истории этой драмы. Напомню лишь коротко о событиях.

            После отъезда из Швейцарии Герцен с Натальей Александровной, обосновались в Ницце. Туда же был приглашен «близнец» — Георг Гервег с женой Эммой. Наталья Александровна, давно уже влюбленная в Георга, мечтала устроить в Ницце своего рода коммуну-семью, которую она назвала «Гнездо близнецов». Она убедила Герцена, что они смогут на практике доказать жизненность новой нравственности. Герцен с неохотой, но согласился, полагая, что тем самым они продемонстрируют отживающему миру условных традиций новый взгляд на отношения между мужчиной и женщиной, очищенные от мещанских традиций.

                                   

Георг Гервег.1817 -1875. Роковой «близнец» Герцена

 

            И вот, с июня 1850 года две семьи зажили одним домом в Ницце. Небольшая, но важная деталь: Гервеги жили в основном на средства Герцена, поскольку Георг, ведя расточительный образ жизни, истратил практически все состояние. Своей жене Георг рассказал о связи с Натали, но взял с нее клятву молчать. Надо сказать, что Эмма была готова на все ради мужа, она не только не мешал его ухаживаниям за Натальей Александровной, но всячески способствовала им. Маленький пример: она уговаривала Герцена отпустить Георга и Натали отправиться вдвоем в путешествие, выражая готовность остаться с детьми.

            Герцен, скорее всего, поначалу питал иллюзии относительно истинного характера отношений жены и лучшего друга. Что касается Натальи Александровны, она не только рассчитывала на то, что удастся установить гармонию в коммуне, но даже надеялась на ее расширение: «…может быть, и Огарёв и Natalie [Тучкова-Огарёва] приедут сюда — целая колония!.. …вот и уничтожай после этого семейство! Мы все бы были тогда одна семья!..»[30]

            Упоминание имени Огарева не случайно. Надо сказать, что идея общего дома двух семейных пар, возникла не первый раз. Такая попытка была сделана во Владимире, где Александр Иванович находился на службе[31]. Он и его молодая жена Наталья решили создать идеальную коммуну четырех. Другими двумя ее участниками стали ближайший друг Герцена Николай Огарев и его жена Мария[32].  Вот как об этом писал позднее Герцен Огареву: «совершилась великая мистерия присоединения Наташи к вам и тебя к нам». — Это было венчанье сочетающихся душ, венчанье дружбы и симпатии»[33]. Первая попытка не увенчалась успехом. Союз Николая Огарева с Марией оказался несостоятельным, и к тому моменту, о котором идет речь, Огарев уже находился в гражданском браке с другой женщиной, чье имя и упоминается в письме – Натальей Тучковой-Огаревой. Этой женщине также суждено сыграть огромную роль в жизни Александра Николаевича Герцена, но об этом чуть позже.

 

А. Збруев. Портрет Герцена в молодости.1830-е гг. К этому временя относятся первые попытки создать семейную коммуну

 

          В основу новой коммуны-семьи в Ницце изначально были заложены элементы, обрекающие ее на недолгое существование. Из четверых ее участников, двое были страстно влюблены друг в друга. Когда читаешь письма Натальи Александровны к Гервегу, поражаешься накалом ее чувств. В данном случае не кажутся банальными слова о страсти, бушевавшей в ее груди В ее письмах возлюбленному она постоянно пишет о том, что «…никому никогда не принадлежала, как тебе», вся ее «жизнь была восхождением к нему…», и что в ней уже более нет ничего, чего бы я тебе уже не отдала…»[34] Накал страстей все растет, вот фраза из письма, написанного Гервегу в ноябре 1850: «Пусть когда-нибудь люди падут ниц, ослепленные нашей любовью, как воскресением Иисуса Христа»[35]. И сказано это буквально через несколько дней после рождения девочки, названной Ольгой. Многие исследователи жизни Герцена полагают, что ее отцом был Гервег.

            В январе 1851 года Герцен почувствовал, что так далее продолжаться не может. «В душе моей царила смерть»[36], — написал он, вспоминая эти дни. В январе он потребовал, чтобы Гервеги оставили его дом. После отъезда семейная жизнь Герценов постепенно начала входить в относительно нормальное русло. В мае Герцен отправился в Швейцарию для того, чтобы попытаться получить гражданство этой страны. Почему у него возникла такая идея?

            Еще в Московском университете Герцен вместе с Огаревым создал кружок, в котором проповедовались достаточно радикальные идеи, что приводило к конфликтам с властями. Герцен продолжил свою работу в этом кружке и после окончания университета. В итоге в апреле 1835 года Герцен был выслан в Пермь, а оттуда в Вятку. После отъезда Александра Ивановича за границу российским властям стало известно о его активном участии в революционных событиях в Европе. Последовали репрессивные меры: в июле 1849 года, имущество Герцена и его матери было арестовано[37].  

В 1850 году Герцен пишет фундаментальный труд «О развитии революционных идей в России», в котором рассматривает историю России от древнейших времен до середины XIX века с революционных позиций, прослеживает последовательное развитие прогрессивной общественной мысли в стране. По сути, это была первая работа о развитии революционного движения в России. Говоря о всех тех, кто творил и жил так, как им велело сердце, думая о судьбе России, а не об интересах режима, стоящего у власти, Герцен пишет: «Ужасный скорбный удел уготован у нас всякому, кто осмелится поднять свою голову выше уровня, начертанного императорским скипетром; будь то поэт, гражданин, мыслитель… »[38] Царствованию Николая I дается оценка, которая не оставляет сомнений в крайне негативном Герцена к ныне царствующему императору: «Горе народам, которые побивают камнями своих пророков!» — говорит писание[39]. Но русскому народу нечего бояться, ибо ничем уже не ухудшить несчастной его судьбы»[40]. По его мнению, картина официальной России «внушала только отчаянье» и опорой режима являлись лишь «казарма и канцелярия»[41].

Хотя это произведение увидит свет лишь в 1851 году на немецком языке, но, безусловно, его содержание стало известно многим, в том числе и в России гораздо раньше и не могло не вызвать резко отрицательной реакции правящих кругов России, в том числе и Николая I, который и до этого был весьма раздражен, если не сказать более, поведением своего поданного. 19 сентября 1850 года Герцена посещает русский консул в Ницце и передает повеление Николая I о незамедлительном возвращении в отечество. Герцен наотрез отказывается. Перспектива оказаться в тюрьме или вновь быть сосланным не слишком его привлекала.

Наказание за отказ повиноваться воле императора не заставил себя ждать. 18 декабря 1850 годы Петербургский уголовный суд постановил: «подсудимого Герцена, лишив всех прав состояния, признать за вечного изгнанника из пределов Российского государства»[42]. Герцен пополнил список тех, о ком писал в своем произведении. Стало ясно, что надо обосновываться в Европе надолго, если не навсегда. Оставаться во Франции Герце не хотел после событий, приведших к развалу «Гнезда близнецов». Кроме того, после выхода его книги «О развитии революционных идей в России» на французском языке Герцену дали понять, что его пребывание во Франции также становится нежелательным.

Все это подтолкнуло Александра Ивановича к решению получить швейцарское гражданство. Надо сказать, что эта идея возникала у Герцена и раньше, он даже обращался к Фази с просьбой поспособствовать этому. Но с гражданством Фази помочь не смог, а скорее всего, не пожелал. Почему? На этот счет имеется версия, высказанная самим Александром Ивановичем: Фази «…просто не хотелось прибавить мною число социалистов в своем кантоне».[43]

И вот в мае 1851 года Герцен вновь оказывается в Швейцарии для того, чтобы хлопотать о натурализации. Раньше, как мы помним, Герцен говорил, что помимо Швейцарии есть лишь еще одна подлинная республика — Англия. Теперь, выбирая гражданство, он отбрасывает английский вариант, а рассматривает еще и США.

 

    «…Кроме швейцарской натурализации, я не принял бы в Европе никакой, ни даже английской; поступить добровольно в подданство чье бы то ни было мне противно. Не скверного барина на хорошего хотел переменить я, а выйти из крепостного состояния в свободные хлебопашцы. Для этого предстояли две страны: Америка и Швейцария»[44].

         Интересно отметить, что здесь происходит своеобразная перекличка межу Герценом и Достоевским. Вспомним куда собирается бежать герой романа Достоевского «Преступление и наказание» Свидригайлов? В разговоре с Раскольниковым Аркадий Иванович признается, что предлагал Дуне бежать с ним в Америку или Швейцарию, будучи уверен, что там сможет «обоюдное счастье устроить»[45]. Своеобразное подтверждение того стереотипного представления о странах, обладающих гражданской свободы, который господствовал в те годы в России.

Но Герцену, при всем уважении к Соединенным Штатам, жизнь там «антипатична», поскольку это «страна забвения родины», а Александру Ивановичу не только не хочется забывать отечество, но по мере того, как он утрачивает иллюзии относительно революционного будущего Европы, у него вновь возрождалась «вера в Россию». Однако, возвращаться на родину, пока у власти оставался император Николай, было «безумием». Что же оставалось? Лишь одно: «вступить в союз с свободными людьми Гельветической конфедерации»[46].

               На сей раз за помощью Герцен обратился к своему немецкому знакомому по революционной борьбе — Карлу Фогту[47]. Карл Фогт, немецкий естествоиспытатель, также принимал активное участие в революционных событиях 1848 года, а после поражения революции в Германии был вынужден бежать в Швейцарию, и в тот момент преподавал в университете Женевы зоологию. Через свои знакомства он и смог помочь Герцену, с которым они все эти годы поддерживали тесные отношения. В итоге крохотная деревушка Шатель, находящаяся недалеко от Мюртена, в кантоне Фрибур, соглашалась, как объяснял Герцен, «… за небольшой взнос денег в пользу сельского общества принять мою семью в число своих крестьянских семей»[48]. Герцен внес 1500 франков в казну общины, а также предоставил свидетельство «о доброй нравственности», выданное бургомистром Ниццы.

               Итак, как пишет в прекрасной биографии Герцена И.А. Желвакова, первого июля 1851 года «русский надворный советник перешел в тягловые крестьяне и оказался среди новых своих соплеменников на празднике торжественного вхождения в гражданство, сопровождаемом всеобщим неумеренным возлиянием»[49]. В «Былом и думах» Александр Иванович с юмором описывает праздник, организованный во деревне, по случаю его торжественного вхождения в гражданство. Староста приветствует его на германо-швейцарском наречии, и Герцен, естественно, ничего не понимает. Поскольку ему ясно, что его также не поймут, в своей ответной речи он вовсе не скрывает, что не собирается любить Швейцарию так же, как и Россию:

«Я, любезные граждане, не за тем оставил родину, чтоб искать себе другой: я всем сердцем люблю народ русский, а Россию оставил потому, что не мог быть немым и праздным свидетелем ее угнетения; я оставил ее после ссылки, преследуемый свирепым самовластием Николая. <…> Вы, граждане Шателя, вы, эти несколько человек, вы могли, принимая меня в вашу среду, остановить занесенную руку русского императора, вооруженную миллионом штыков. Вы сильнее его! Но сильны вы только вашими свободными вековыми республиканскими учреждениями! С гордостью вступаю я в ваш союз! И да здравствует Гельветическая республика!»[50] 

               После произнесения речей все были приглашены отметить столь важное событие. Угощали местным вином, все пили из простых кружек, а Герцену, как виновнику торжества, налили в старинный хрустальный бокал, который Александру Николаевичу пришлось выпить до дна. Вино показалось легким, но впечатление было обманчивым. Весь путь обратно во Фрибур Герцен спал так крепко, что его даже не разбудили раскаты грома. «Итак, вот каким образом я сделался свободным гражданином Швейцарской конфедерации и напился пьян шательским вином!»[51]

               Думается, не от радости в связи со своей натурализацией Александр Иванович напился пьян. Как мы уже знаем, его семейные дела в это время складывались самым драматичным образом, Герцен приехал в Швейцарию один, Наталья Александровна осталась в Ницце. И хотя Гервег больше не живет с ней под одной крышей, тревога не покидает Герцена, настроение у него весьма нерадостное.

                Перед возвращением в Ниццу Герцен, заезжает по делам в Женеву и встречает в кафе своего давнего знакомого Н. И. Сазонова. Во время встречи с другом он узнает, что Гервег посвятил их общих знакомых в свои интимные отношения с Натальей Александровной и семейная драма Герцена превратилась в «общеевропейскую сплетню». Более того, Гервег представляет дело так, что, якобы, Герцен силой удерживает жену, не дает ей возможности уехать к нему. Ночью того рокового дня, 28 июня 1851 года, Герцен пишет жене письмо, в котором не стремится скрыть ни своего отчаяния: «Что со мною и как, суди сама. Он все рассказал Саз[онову]… Такие подробности, что я без дыханья только слушал. Он сказал, что „ему жаль меня, но что дело сделано, что ты упросила молчать, что ты через несколько месяцев, когда я буду покойнее, оставишь меня “… <…> Так глубоко я еще не падал. <…> Неужели это о тебе говорят?.. О, боже, боже, как много мне страданий за мою любовь…»[52]
               Со слов Сазонова стало ясно, что не только он, но и другие знакомые по международному революционному сообществу осуждают Герцена за то, что он оказывает на жену моральное давление и не дает ей возможности воссоединиться с любимым человеком. Потрясенный Александр Иванович решает встретиться с женой и выяснить отношения. Местом встречи был выбран Турин. В «Былом и думах» Герцен описывает весьма поэтично эту встречу супругов, произошедшую 9 июля «у сумрачного Кариньянского дворца», и называет ее «вторым венчанием»[53] и «святым временем примиренья». Но тут же сам себя поправляет: «…Нет, не примиренья, это слово не идет. <…> Нам нельзя было мириться, мы никогда не ссорились, мы страдали друг о друге, но не расходились»[54].

            Когда Герцен пишет о «святом времени примирения» – в нем, конечно, говорит идеалист. На самом деле драма продолжала развиваться. Гервег забрасывал Наталью Александровну письмами, полные упреков и ужасных угроз. Доходило до того, что, описывая свое состояние, он утверждал, что иногда готов «перерезать своих детей, выбросить их трупы в окно» и явится в Ниццу, покрытым их кровью. А что же Наталья Александровна? Сохранилось немало ее писем Гервегу того периода. Их невозможно читать, не испытывая сочувствия к ее страданиям. Достаточно привести лишь несколько фраз из одного послания, где она говорит об ощущении, «будто ее распинают на двух крестах», потому что «любила сверх меры»: «И теперь еще все мое существо состоит из одного только сердца, разорванного надвое… — кровоточащего, изливающего потоки крови…»[55]. Как видим, Наталья Александровна мучительно переживала разлуку с возлюбленным, не оставляла мечту увидеться с ним когда-нибудь вновь, но об уходе из семьи для нее речи идти не могло.

            Парадоксально, но судьба вложила в уста жены Герцена ответ на вопрос, который в свое время задавала героиня его романа «Кто виноват?»: «Будто это правда, что можно любить двоих?»[56] Наталья Александровна была влюблена в Георга Гервега и продолжала любить мужа. Она сама удивлялась этому: «…может быть, эта способность любить так велика во мне потому, что у меня нет других способностей?..»  И сама же отвечала: «Такова моя натура, я люблю безумно… я люблю для себя…»[57]

Герцен Н.А. 1844. Неизвестный художник. Институт Русской литературы РАН

 

            А далее события развивались в точном соответствии с русской пословицей: пришла беда, отворяй ворота. В ноябре 1851 г. на семью обрушилась уже не просто беда, а настоящее горе: 16 ноября ночью около Гиерского архипелага столкнулись два парохода. Но одном из них находились глухонемой сын Коля и мать Герцена, возвращавшиеся из Марселя в Ниццу. Их тела даже не были найдены. Этому трагическому событию посвящена значительная часть главы «Oceano nox» в книге «Былое и думы». Читать написанное, не испытывая вслед за Герценом боли, невозможно. А состояние Натальи Александровны, которая и без того была измучена событиями предыдущих месяцев, внушало настоящую тревогу Александру Ивановичу. Иногда, ему казалось, что рассудок оставил ее. Случалось, что ночью он просыпался от ее возгласов: «Коля, Коля не оставляет меня, бедный Коля, как он, чай испугался, как ему было холодно, а тут рыбы, омары!»[58] После гибели ребенка, единственное, что отыскали – одну его перчатку. Утончив эту деталь, Герцен далее пишет:

                    «Она (Наталья Александровна – Н.Б.) вынимала его маленькую перчатку, которая        уцелела в кармане у горничной, и наставало молчание, то молчание, в которое жизнь    утекает, как в поднятую плотину. При виде этих страданий, переходивших в нервную          болезнь, при виде ее блестящих глаз и увеличивающейся худобы я в первый раз           усомнился, спасу ли я ее… В мучительной неуверенности тянулись дни, что-то вроде   существования людей между приговором и казнию, когда человек разом надеется и             наверно знает, что он от топора не уйдет!»[59]

 

            В доме Герценов – обстановка почти невыносимая, и в эти столь трагичные дни Гервег тешит свое уязвленное мужское тщеславие тем, что строит планы мести. Позднее, в «Былом и думах» Герцен отметит его крайний эгоизм, граничивший с цинизмом: «Он был скрытен, лукав, боялся других; он любил наслаждаться украдкой; у него была какая-то не мужская изнеженность, жалкая зависимость от мелочей, от удобств жизни и эгоизм без всяких границ, rücksichtslos[60], доходивший до наивности цинизма»[61].. И вот в январе 1852 года Герцен получает «страшное письмо» — так он назовет его сам. В этом длинном и чрезвычайно эмоциональном письме, содержатся оскорбительные заявления:

                «Вы также знаете, что мы были вместе в Женеве, в Ницце, день за днем, каждый день.      Вам, наверное, говорили о таком союзе, где душа и тело едины, и о тех клятвах,    которые только самая неописуемая любовь могла бы одухотворить и освятить. Когда же            вы ее увидели, ее губы и тело еще пылали от моих поцелуев; вы узнали также, что в       порыве любви она зачала от меня в Женеве ребенка, и я никогда не поверю, что вы и         тогда не подозревали, как все остальные, — что не настолько обмануты, как хотите             представить»[62].

                В заключение Гервег вызывает Герцена на дуэль. Герцен драться отказывается: «Доказывать нелепость дуэли не стоит — в теории его никто не оправдывает… Худшая сторона дуэля в том, что он оправдывает всякого мерзавца — или его почетной смертью, или тем, что делает из него почетного убийцу»[63]. Ответив вчерашнему другу, ставшему врагом, Александр Иванович никак не может успокоиться, он знает, что Гервег продолжает бесчестить его имя и имя его жены. И тогда ему приходит в голову идея, которая полностью овладевает им: Гервега, нарушившего моральный кодекс поведения «нового человека», должен судить суд чести, составленный из членов европейской демократии. Как считает Александр Иванович, это был бы первый в истории опыт наказания «злодея без старого суда, без старого поединка — одной силой демократического мненья»[64].

               Но Герцен вынужден отложить организацию суда из-за тяжелого морального и физического состояния жены, которая к тому же вновь ожидает ребенка. 30 апреля на свет появился мальчик, Владимир, который прожил всего один день. А второго мая скончалась и Наталья Александровна.

            После смерти жены состояние Герцена можно описать двумя словами: отчаяние и ярость. Он одержим одной мыслью – организовать суд над человеком, которого винит в трагедии, обрушившийся на семью. Александр Иванович обращается к людям, пользовавшимся авторитетом в революционно-демократической среде – в частности, к Пьеру Прудону[65] с просьбой рассудить его конфликт с Гервегом. Апеллируя к нему, Герцен подчеркивает, что случившееся является не просто конфликтом между двумя личностями – это неудача опыта построения коллективного семейного союза, провал революционной идеи «семейной коммуны». Его обращение к Прудону выдержано в патетических тонах:

 

            «… если бы общество будущего осталось безмолвным и безучастным перед этой страшной драмой, перед этим человеком, в котором сосредоточилась вдвойне вся испорченность, вся безнравственность, ненавидимая и преследуемая этим обществом в старом мире, — скрываясь при этом под революционным обличием <…> это означало бы, что оно нежизнеспособно. <…> Оно было бы обречено на смерть в зачаточном состоянии [à l’état de fœtus], остаться, ничего не свершив, лишь отвлеченной надеждой, утопической мечтой»[66]

               Прудон, выразил солидарность с Герценом, но воздержался от какого-либо действия. Как Герцен ни бился, ему не удалось созвать суд, представляющий общество будущего. Летом 1852 года Александр Иванович приезжает в Швейцарию. Именно здесь живет большинство тех, на кого он возглавляет надежду организовать, если не суд над Гервегом, то по крайней мере коллективное выступление в свою поддержку. Он посещает Женеву, Люцерну, Цюрих, Лугано – и везде разъясняя свою позицию, вынужден вновь и вновь рассказывать о том, что произошло. Настроение Герцена во время этого пребывания в Швейцарии очень тяжелое. Характерно в этом плане письмо, направленное им в июле из Люцерны своей хорошей знакомой Марии Рейхель[67]. Герцен называет Люцерну самым «скучным и глупым городом в мире после Лугано и Беллинцоны», но тут же добавляет: «Впрочем, Люцерн, Мадрас, Нью-Йорк – мне все равно»[68].

            Удивительно, но вовлекая все новых знакомых в обсуждение своих взаимоотношений с Гервегом, Герцен способствует тому, что все больше людей узнает детали его семейной драмы. Он, обвинявший в самом начале Гервега именно в том, что тот вынес мусор из дома, теперь с ожесточением занимается тем же самым. Доходит до того, что Герцен направляет письма с просьбой выразить свое отношение к ситуации таким далеким от его семьи личностям как Жорж Санд и Рихард Вагнер, обосновывая это тем, что они являются экспертами в вопросах любовных отношений. Вагнер принимает сторону Гервега, Жорж Санд не отвечает. В итоге семейная драма Герцена обсуждается повсюду в Европе и становится поистине европейским скандалом. Такие разные люди как Иван Тургенев, Александр II и даже Карл Маркс в курсе событий.

            В итоге, в июле Герцену в ответ на повторный вызов Гервега удалось подготовить письмо, которое подписали несколько эмигрантов-революционеров. В письме, в частности, говорилось: «От имени вызванного мы заявляем, что господин Герцен не может принять этот вызов, ибо с морально преступным человеком нельзя иметь ничего общего, а, следовательно, — и дела чести». Подписавшиеся заявляли также, что они гордятся дружбой с Герценом «вследствие его выдающихся достоинств», и что отказавшись от дуэли, «Герцен поступил согласно нашим убеждениям»[69].

            Так завершилась эта драматическая история, стоившая жизни одной из ее участниц. Никогда Александр Иванович не выскажет даже слова упрека в адрес Натальи Александровны. Более того, она навсегда останется для него идеалом женщины: «Вот я доживаю пятый десяток, — напишет он через много лет своей дочери, — но, веришь ли ты, что такой великой женщины я не видал. У нее ум и сердце, изящество форм и душевное благородство были неразрывны. А эта любовь к вам… Да, это был высший идеал женщины»[70].

               Оставаться в Швейцарии далее не имеет смысла. Герцен заезжает по делам в Берн, Женеву, а потом во Фрибур. Здесь, в гостинице «Церингер Хоф» (Zäringer Hof)[71], существующей и поныне, 1 августа 1852 года он составляет завещание и оставляет его в местной нотариальной конторе. Потом едет в Интерлакен, забирает сына Александра, которого на время оставлял там, и оттуда отправляется в Париж, а затем уже и в Англию. В Швейцарию Герцен вернется очень нескоро.

Город Фрибур. Здесь, в гостинице «Церингер Хоф», существующей и поныне, Герцен составляет завещание.
Литография XIX века из коллекции автора

 

               Герцен не удовлетворен тем, как закончилась история. И тут ему приходит в голову идея описать все произошедшее и таким образом разоблачить Гервега. Задуманный короткий рассказ о конкретном эпизоде из его жизни, вырос в многотомный литературный труд, самое знаменитое его произведение «Былое и думы». «Былое и думы» потрясли не только современников, мемуары Герцена не оставляют равнодушными и тех, кто читает их сегодня. Вот что сказал об этом произведении наш современник – писатель Дмитрий Быков: «Былое и думы» — самая откровенная книга в русской литературе. <> … вся жизнь Герцена вместе с его текстами, литературными и публицистическими и эпистолярными, образует единое произведение, одновременно грандиозное, привлекательное, отталкивающее, сочетающее полное жизненное поражение с абсолютной литературной победой»[72].

               Через много лет Герцен, который постоянно размышлял над произошедшим, так объяснит дочери Наталье причину трагедии: «Для нас семейная жизнь была на втором плане, на первом — наша деятельность. Ну и смотри — пропаганда наша удалась, а семейная жизнь пострадала»[73]. Герцен очень точно сформулировал суть проблемы. Даже став гражданином Швейцарии, русский человек остается вне «швейцарского мифа», не становится его частью. Для него деятельность на благо человечества важнее семейной жизни. Напомним, еще Жуковский подметил: швейцарцы счастливы именно потому, что умеют «жить с собой», довольствуясь малым и только тем, что нужно именно им, а не стремясь осчастливить все человечество. Добавим от себя: тот, кто пытается осчастливить все человечество, обречен вечно страдать, поскольку берется за неразрешимую задачу. В итоге и человечество не осчастливит, и сам — несчастен. В конце жизни в письме к Огареву Герцен признает: «жизнь частная – погублена»[74].

            Период с 1848 года по 1852 год, тесно связанный со Швейцарией, оказался в жизни Александра Ивановича чрезвычайно тяжелым. Исчезновение иллюзий, связанных с европейской революцией, и разочарование в европейской буржуазной демократии совпало с крахом личной жизни: предательство друга, измена, а потом и смерть жены, гибель сына и матери. Подводя в «Былом и думах» итоги этого периода, Герцен напишет: «…все рухнуло: общее и личное, европейская революция и домашний кров, свобода мира и личное счастье. Камня на камне не осталось от прежней жизни»[75].

         Герцен вернется в Женеву двенадцать лет спустя, и вновь его жизнь в этом городе будет полна тревог и страданий.

 

 

Часть III. И снова Женева. Последняя попытка создать свой дом.

            

      Александр Иванович Герцен. Лондон, 1861. Фотография.

 

            В конце 1864 года Герцен приезжает в Женеву после двенадцатилетнего отсутствия. Цель – участие в Женевском конгрессе – первом объединительном съезде русской эмиграции. Но есть и другая задача: Герцен ищет, куда переехать из Лондон, где он чувствует себя оторванным от европейских процессов. Почему же опять он рассматривает город, где столько страдал, как вариант места жительства? Да, действительно, Женева была ему не столь уж по душе, но другие швейцарские города его прельщают еще меньше. Про Базель, этот по определению Герцена, город с «тройной скукой» мы уже упоминали. Цюрих он невзлюбил и не хочет жить «в этой ослиной пещере»[76]. Так Герцен назвал его после того, как столкнулся с диким формализмом местной бюрократии во время учебы в знаменитой цюрихской школе для глухонемых сына Николая, погибшего во время кораблекрушения. В Берн ему ехать не хочется, там засело «малодушное федеральное правительство». Подумывал о Швейцарской Ривьере, но она тоже отпала: «Прежде было покойно и хорошо по берегу Лемана; но с тех пор, как от Вевея до Вето всё застроили подмосковными и в них выселились из России целые дворянские семьи, исхудалые от несчастия 19 февраля 1861, нашему брату там не рука»[77].

В Берне засело «малодушное федеральное правительство».
Цветная гравюра середины XIX века из коллекции автора

 

            Герцену очевидно, что Женева обладает многими неоспоримыми преимуществами как по сравнению с Лондоном, так и с другими швейцарскими городами. «Здесь перекрещиваются беспрерывно едущие из и во Францию, из и в Италию, здесь многие живут и пр.»[78], — констатирует он. Но главное, конечно, другое. Как уже отмечалось, еще в конце сороковых годов, после поражения революций 1848-1849 годов, в город хлынул поток немецких, французских, итальянских эмигрантов. И несмотря на то, что Дж. Фази уже не стоял у руля правления Женевой, и у к власти пришли гораздо более консервативно настроенные люди, тем не менее, именно этот город по-прежнему оставался центром европейской демократической эмиграции.

            Ценность Женевы в глазах Герцена состоит в том, что она привлекает все больше и больше русских, находящихся в оппозиции к правящему режиму. Женева в тот момент стала поистине городом – прибежищем русских революционеров или тех, кто позднее вольется в их ряды. Тех, кто сначала взойдет на баррикады 1905 года, а потом и сделает революцию 1917 года. Женева ускоренными темпами превращается в город, о котором впоследствии напишут как о «колыбели русской революции».

             Много было в городе не только радикально настроенных российских эмигрантов, но и учащейся молодежи. Женевский район, прилегающий к университету и улице Каруж, даже получила название «Каружка» или «Маленькая Россия»[79]. С каждым годом увеличивающийся приток русских студентов и студентов в Женевский университет, вскоре приведет к тому, что швейцарские студенты устроят демонстрацию в знак протеста против засилья выходцев из Российской империи.[80]

            Герцену ясно, что в этом городе он может рассчитывать на значительное увеличение читателей «Колокола», ведь он не просто переезжает в Женеву, а переносит сюда Вольную русскую типографию. В Женеве, где собрался цвет русской эмиграции, Александр Иванович надеется возродить популярность газеты. Его любимое детище – газета «Колокол», переживает не лучшие дни. Еще совсем недавно Герцен с гордостью рассказывал о том, что, по словам его русских друзей, близких ко двору, даже император начинал день с просмотра статей в «Колоколе». Но после того, как в газете публиковались материалы в защиту поляков во время восстания 1863 года в Польше, ситуация резко поменялась. В то время, когда русское общество сплотилось в патриотическом порыве, Александр Иванович гневно критиковал царское правительство за расправу с восставшими. Герцен в глазах русского общества – предатель, тираж газеты упал в пять раз. Позиция Герцена по польскому вопросу – очередное доказательство его смелости, нежелания подлаживаться под мнение большинства, стремление следовать своим убеждениям.

Женева. Гравюра из коллекции автора. XIX век. Когда в 1865 году Герцен переезжает в Женеву, город уже не узнать. Гравюра середины XIX века из коллекции автора.

 

            И вот, в апреле 1865 года, Герцен покидает Лондон, где жил все последние годы, и переезжает на житье в Женеву. Надо сказать, что Женева сильно изменилась со времен его отъезда. Как уже отмечалось, еще в 1849 году было принято решение снести старые крепостные стены и в городе началось бурное строительство. Герцен прибыл уже на новый железнодорожный вокзал Корнавэн. Через озеро в 1862 году был переброшен новый мост Монблан, соединивший левую и правую берега озера, строился еще один мост Куловьер (Coulouvrenière). Хороши были обустроенные набережные, ставшие украшением города. На левой стороне озера напротив отеля Метрополь, в 1854 году разбили парк, который получила название Английского. Правда, Достоевский высмеял его, обозвав «дрянным палисадником». Тем не менее жена писателя Анна Григорьевна ходила туда гулять с новорожденной дочкой и однажды, возвращаясь оттуда в грозу по мосту Монблан, она попала под дождь, Сонечка простудилась и умерла спустя несколько дней.[81] Так что Достоевский, которому город и до этого, мягко говоря, не нравился, невзлюбил Женеву окончательно и бесповоротно.

            Немного забегая вперед скажем о том, что Достоевский и Герцен однажды столкнутся на улице Женевы. Правда, произойдет это гораздо позже, в 1868 году. Даже если не знать, что они отнюдь не были друзьями достаточно прочитать вот этот отрывок из письма Достоевского своему другу Майкову, чтобы понять это: «Никого-то не знаю здесь и рад этому. Никого-то не знаю здесь и рад тому. С нашими умниками противно и встретиться. О бедные, о ничтожные, о дрянь, распухшая от самолюбия, о говно! Противно! С Г<ерценом> случайно встретился на улице, десять минут проговорили враждебно-вежливым тоном с насмешечками, да и разошлись».[82] Александр Иванович также не рвался общаться с Достоевским, которого не слишком ценил. Так, о романе «Преступление и наказание» он пишет своему другу Огареву, что «в нем много нелепого»[83].

            Едва устроившись, Герцен тут же занялся получением разрешения об издании «Колокола». Александр Иванович рассчитывал, что поскольку в Женеве у него сохранились связи, это поможет решить вопросы, связанные с размещением типографии. Очень скоро выясняется, что сделать это не так просто. У Швейцарии, все чаще стали возникать проблемы с Францией, Австрией и Россией, предъявлявшими претензии в связи с тем, что Швейцария «покрывает» их беженцев. Это заставляло и федеральное правительство, и власти кантонов проявлять осторожность, в том числе, и при выдаче разрешения на издание печатных органов. Все в Женевской Республике поменялось не в лучшую сторону. «Женева похожа на расстриженного пастора, потерявшего веру, но не потерявшего клерикальные манеры», — напишет Герцен через несколько лет в своем очерке «Скуки ради».

            Пришлось заручиться содействием Дж. Фази и К. Фогта, старых друзей. В одном из писем к Фогут этого периода, Герцен жалуется на то, что швейцарские власти настойчиво требуют от него — швейцарского гражданина, рекомендации для полицейских органов! В итоге лишь в двадцатых числах мая вопрос с типографией был улажен. В Государственном архиве Женевы (Archives d’Etat de Genève) сохранилась запись о получении права на издание «Колокола»: «Сегодня 26 мая 1865 г. явившийся г. Александр Герцен, гражданин Фрибурга, проживающий в Женеве, с разрешением на жительство № 13460, объявил себя ответственным издателем политической газеты на русском языке «Колокол» («Cloche»), которая будет появляться два раза в месяц и два экземпляра которой, согласно закону от 2 мая 1827 г., будет представляться в канцелярию до публикации всего тиража. Вышеназванная газета будет печататься на частных станках Герцена»[84].

          

 

Недалеко от этой площади Пре-л’Эвек подыскали и квартиру под типографию. Старинная фотография.

 

            Помещений для типографии нашли недалеко от центра города на улице Пре-л’Эвек (Pré-l’Êvêque) No. 40. А сам Герцен с семьей поселился на улице де Шен (de Chêne), которая вела в тогдашний пригород Женевы — Шен-Бужери. Дом, а вернее довольно большая вилла называлась шато де ла Буассьер (Château de la Boissière), или Большое Буассьер (Grande Boissière). В Женеве очень часто небольшая вилла носит гордое название шато – замок, дворец. Но на сей раз дом имел больше оснований претендовать на это название. Не cлучайно этот 30-комнатный дворец незадолго до Герцена выбрала в качестве места жительства великая княгиня Анна Федоровна, жена великого князя Константина[85].

           

Жан Дюбуа (Jean Dubois). Гуашь. Середина XIX века. Шато-де-ля-Буассьер (Château de la Boissière) или «Большая Буассьер» (Grande Boissière). Вот так выглядел дом, когда там поселился Герцен с семьей. © Библиотека Женевы

 

            Зачем же понадобился столь большой дом? Герцен возвращается в Женеву с новой семьей. Как мы знаем, Александр Иванович пережил трагический опыт вторжения в его семейную жизнь третьего человека. И не постороннего, а лучшего друга. Правда, Гервегу не удалось разбить семью Герцена.  А вот живя в Лондоне он сам оказался тем, кто вольно или невольно разбил семью ближайшего друга – Огарева.

            Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева, увлеклась Герценом и в 1857 году стала его фактической женой. При этом, как и в ситуации с «Гнездом близнецов», все продолжали жить под одной крышей. С той только разницей, что Огарев была в курсе сближения его жены с другом. Но хотя он и принял уход жены, но тяжело переживал ситуацию, начал пить и у него возобновились приступы падучей болезни. Ситуация осложнялась еще и тем, что Огарев был разорен своей первой женой и жил на пенсию, которую ему выплачивал Александр Иванович.

 Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева. Фотография

 

            Первые годы Герцен и Тучкова-Огарева пытаются скрывать свои отношения от окружающих и даже от детей Герцена от первого брака. И когда появляются на свет дети: сначала дочь Лиза, а потом близнецы Елена и Алексей, то официально они считаются детьми Огарева[86]. Для чего это делается? С одной стороны, не хотят давать повода для очередных выпадов в адрес Герцена его многочисленных политических противников, а с другой стороны – стремятся не осложнять и без того тяжелую атмосферу в доме. Дело в том, что Наталья Алексеевна обладала очень непростым характером: жестким, неуравновешенным, мнительным и даже истеричным. Сам Александр Иванович как-то признает, что проблемы в семье происходили «из сумасшедшего нрава и необузданности»[87] жены. Да и сама Наталья Алексеевна признавалась: «Мне на роду написано причинять горе тем, кого я люблю»[88]. Она постоянно изводила Герцена претензиями, требованиям, обвинениями. Не удивительно, что ей так не удалось наладить отношения с детьми Александра Ивановича, и в итоге они возненавидели новую спутницу жизни отца. Климат в новой семье Герцена был подчас невыносимым.

            Особенно мучили Александра Ивановича раздоры, возникавшие вокруг воспитания их первенца – дочки Лизы. Герцен очень любил дочь, а она не имела права называть его папа. Факт отцовства Герцена скрывали и от самой Лизы. Она должна была называть его «дядей», а Огарева «папой Агой». Наталья Алексеевна стремилась заполучить дочь в полную свою собственность, и, как отмечается в уже упоминавшейся нами биографии Герцена, написанной И.А. Желваковой, семейная жизнь Герценов «обратилась в постоянную “войну” за Лизу и вокруг Лизы»[89].  Забегая вперед скажем, что Герцену не удастся высвободить дочь из удушающих объятий матери.  В 1868 году он с грустью констатирует: «бедный ребенок — хочу и не могу ничего сделать для ее развития»[90]. Изувеченная матерью, девушка в 1875 году покончит собой в семнадцатилетнем возрасте из-за неразделенной любви. Герцену не придется переживать еще и эту трагедию, он умрет за пять лет до смерти любимой дочери.

Герцен невзлюбил Цюрих и не хочет жить «в этой ослиной пещере».
Цветная гравюра. Середина XIX века

 

            Но вернемся в 1864 год. И без того весьма драматичная жизнь, как и много лет назад, омрачается подлинной трагедией. В начале декабря, буквально за несколько месяцев до переезда семьи в Женеву, от дифтерита умерла сначала трехлетняя Елена, а через неделю ее брат-близнец Алексей. После смерти близнецов Наталья Алексеевна впала в состояние, при котором сегодня врачи наверняка бы поставили определенный диагноз: депрессия. Близкие даже сомневались в ее психологическом здоровье. Вот такова была обстановка в доме Герцена накануне отъезда из Лондона.

            В очередной раз попытка создать семью на «новых» началах ни к чему хорошему не привела. Опыт создания «передовой» семьи оказался всем не под силу. Тем не менее, переезжая в Женеву Герцен надеялся, что смена обстановки снимет хотя бы часть напряжения, в котором все существовали в последние годы, и в итоге позволит перевести отношения в иное русло. Таким образом, переезд в Женеву для Герцена – панацея во всех смыслах: в Лондоне останутся проблемы, связанные с работой, и драмы семейной жизни.

            В первые дни после переезда и Александру Ивановичу, и Наталье Алексеевне кажется, что все складывается как нельзя лучше. Во всяком случае, новое жилье — шато де ла Буассьер (Château de la Boissière) – поначалу всем приходится по нраву.

            Подробное описание дома находим в письме Н.А. Тучковой-Огаревой: «Весной 1865 года из Ниццы мы переехали прямо на дачу близ Женевы. Дача эта называлась Château de la Boissière — старинный швейцарский замок с террасами во всех этажах. Внизу была кухня и службы, в первом этаже — большая столовая, гостиная и кабинет, где Герцен писал; из широкого коридора был вход в просторную комнату, занимаемую Огаревым. Наверху были комнаты для всех нас, т.е. для меня с дочерью, для Натальи Герцен и для Мейзенбуг с Ольгой [91]. <>. Château de la Boissière стоял в большом тенистом саду; перед домом простирался обширный зеленый газон, окаймленный дорожками, которые спускались вниз до огорода; за садом шла большая дорога в Женеву; по этой дороге, несколько раз в день, омнибусы проезжали из Каружа в Женеву, и это составляло большое удобство для обитателей Château de la Boissière»[92]

            Александр Иванович поначалу также очарован новым домом: «Вчера в 4 часа приехали мы в Буассьер. Дом великолепный. Тут только жить да похваливать, всем места через край»[93]. Но через неделю отзывы были уже не столь восторженны: “Дом хорош, — пишет Герцен, — т.е. красив, но не совсем удобен”[94]. Он уточняет: “Бесполезные комнаты в нашем Palazzo превосходны”, а “комнаты необходимые не особенно хороши”[95].  Примерно через месяц подводится итог: «Дом не так удобен, как я думал, т. е. он весь пожертвован для парадных комнат»[96]. Дом неудобен не только расположением комнат, но и тем, что его роскошь слишком контрастирует с жильем большинства эмигрантов и студентов, посещавших Герцена. Но поскольку контракт заключен с 1 апреля 1865 года ровно на год, то делать нечего, приходится оставаться, а следующей весной уже подыскивать новое жилье.

 

Шато-де-ля-Буассьер (Château de la Boissière) или «Большая Буассьер» (Grande Boissière). Акварель. XIX век. © Библиотека Женевы

 

         Очень скоро энтузиазм первых дней жизни на новом месте сменится полным разочарованием: «В самом деле, в Женеве все хорошо и прекрасно, умно и чисто, а живется туго»[97]. Туго давалась не только семейная жизнь, опять складывавшаяся не самым благоприятным образом, но и взаимоотношения с русскими эмигрантами оставляли желать лучшего. Герцену было непросто общаться с «молодой эмиграцией»[98] Женевы, большую часть которой отличала низкая культура и отсутствие воспитания, чем некоторые даже бравировали. Еще после Женевского конгресса, скорее всего в 1865 году, Герцен написал статью «Молодая эмиграция», в которой и рассказал о представителях этой части русской колонии в Швейцарии. Герцен называет их очень образно — «Собакевичами и Ноздревыми нигилизма» (так в тексте –Н.Б.) и дает им нелицеприятную характеристику: «<> Их систематическая неотесанность, их грубая и дерзкая речь не имеет ничего общего с неоскорбительной и простодушной грубостью крестьянина и очень много с приемами подьяческого круга, торгового прилавка и лакейской помещичьего дома»[99].

            А ведь Герцен приехал в Женеву именно для того, чтобы расширить круг читателей «Колокола». Но если Александр Иванович поначалу еще строил иллюзии относительно перспектив налаживания отношений с русскими в Женеве, то Наталья Алексеевна очень быстро поняла, что они вряд ли улучшаться: «Жизнь в Женеве не нравилась Герцену: эмигранты находились в слишком близком расстоянии от него; незанятые, они имели много времени на суды и пересуды; их неудовольствие на Герцена, неудовольствие, в котором главную роль играла зависть к его средствам, крайне раздражало Александра Ивановича, тем более что его здоровье с 1864 года начинало ему изменять».

Сегодня на территории поместья Шато-де-ля-Буассьер находится международная школа. (Фотография автора)

 

            Здесь следует сделать небольшое отступление и разъяснить источник дохода Герцена. Как известно, Александр Иванович был незаконным сыном богатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева, род которого происходил от Андрея Кобылы, как и род Романовых. Фамилия Герцен придумана отцом и производна от слова «сердце» (von Herzen, от нем. Herz, «сердце»). Иван Алексеевич хотел этим подчеркнуть, что ребенок – сын сердца, то есть любви. Несмотря на то, что Александр не имел права наследования, Иван Алексеевич обходными маневрами умудрился оставить сыну значительное состояние. Я уже писала о том, что в 1847 году имущество Герцена в России было арестовано, а в дальнейшем заложено банкиру Ротшильду. И тот, ведя переговоры о предоставлении займа России, добился разрешения Герцену пользоваться своим капиталом. Александр Иванович поддерживал довольно тесные деловые отношения в Банком Ротшильда и смог очень выгодно поместить капитал по совету банкира в различные акции. Герцен был весьма рачительным хозяином, не гнушался прилагать усилия для того, чтобы приумножить свое состояние, и ему удалось этого добиться. Такое отношение Герцена к деньгам раздражало и даже возмущало многих представителей «молодой эмиграции». Ведь в их среде было не принято заниматься денежными вопросами, это было признаком «буржуазности». Что, впрочем, не мешало им постоянно обращаться к Герцену с просьбой о финансовой помощи, тем более, что большинство из них склонны были преувеличивать размеры его состояния. Вот как об этом пишет сам Александр Иванович:

 

            «Не зная вовсе ни моих средств, ни моих жертв, они делали на меня требования,   которые удовлетворять я не считал справедливым. Если я мог через все невзгоды, без         малейшей поддержки, провести лет пятнадцать русскую пропаганду, то я мог это сделать, налагая меру и границу на другие траты. Новые знакомые находили, что все   делаемое мною мало, и с негодованием смотрели на человека, прикидывающегося    социалистом и не раздающего своего достояния на дуван людям неработающим, но  желающим деньги»[100].

 

            Конечно, дело было не только в дурных манерах представителей «молодой эмиграции» или в их зависти к иным, нежели у большинства из них, финансовым возможностям Герцена. Александру Ивановичу трудно было найти общий язык с русской эмиграцией Женевы 60-х годов прежде всего потому, что она по своему политическому составу сильно отличалась от той, которую он застал в конце 40-х годов. Состав «молодой эмиграции» был очень разнообразен, там были члены крупнейшей революционной организации шестидесятых годов — тайного общества «Земля и Воля», изначально находившиеся под влиянием идей «Колокола». Были и революционеры, привлекавшиеся по различным политическим процессам того времени, многие бежали из тюрем или ссылки. Немало находилось в Женеве и бывших студентов, принимавших участие в протестном движении, прокатившемся по университетам России осенью 1861 года. В 1864-1865 гг. в городе и его окрестностях по берегу Женевского озера складывались секции I Интернационала. В 1866 году по центральным улицам впервые пройдет с музыкой и знаменами рабочий кортеж, оповещая жителей о начале работы Первого конгресса I Международного товарищества рабочих (“Интернационала”). Его заседания будут проходить к кафе “Трайбер” на улице Террасьер (Terrassière)[101].

            Большинство представителей «молодой эмиграции» уважали заслуги Герцена, ценили его деятельность по пропаганде революционных идей, но ставили Герцену в вину его, как они считали, колебания между демократией и либерализмом и осуждение им террора и отрицание необходимости революционного переворота. Одна из видных фигур «молодой эмиграции», Сергей Нечаев,[102] презрительно отозвался о Герцене:

            «Поколение, к которому принадлежал Герцен было последним, заключительным явлением либеральничающего барства. Его теоретический радикализм (!) был          тепличным цветком, пышно распустившимся в искусственной температуре         обеспеченной жизни и быстро увядшим при соприкосновении с обыкновенным    реальным воздухом практического дела»[103]

 

            Герцен оказывается между двух огней. Его осуждают либералы, поскольку он не верит больше в возможность в России реформ сверху. Но его отторгают и радикальные куги «молодой эмиграции» за то, что он осуждает террор и не поддерживает идеи о необходимости революции. Наученный горьким опытом европейских революций 48-49 годов он понимает, что каждая революция может привести не к свободе, а к диктатуре. Возникает вопрос: какую же программу действий предлагает Александр Иванович? На это можно ответить его же словами, ставшими знаменитыми: ««…Мы вовсе не врачи — мы боль; что выйдет из нашего кряхтения и стона, мы не знаем — но боль заявлена».  Перед нами вновь человек до конца правдивый, не желающий скрывать ни своих разочарований, ни горького опыта, даже если это грозит потерей единомышленников. Под конец жизни Герцен растерял практически всех союзников в обоих политических лагерях.

Герцен и Огарев. Фотография.

 

            Дело кончилось тем, что Герцен поначалу принявший достаточно активное участие в жизни русского зарубежья, вскоре отошел от тесного общения с большей частью эмигрантов. В «Былом и думы» он достаточно резко отозвался об эмигрантской среде, в том числе и женевской. Как представляется, многое из его высказываний, не утеряло актуальности и сегодня:

 

                 «Выходя из родины с затаенной злобой, с постоянной мыслию завтра снова в нее ехать, люди не    идут вперед, а постоянно возвращаются к старому; надежда мешает оседлости и длинному            труду; раздражение и пустые, озлобленные споры не позволяют выйти из известного числа          вопросов, мыслей, воспоминаний, из которых образуется обязательное, тяготящее предание.            <…> Все эмиграции, отрезанные от живой среды, к которой принадлежали, закрывают глаза,               чтоб не видеть горьких истин, и вживаются больше в фантастический, замкнутый круг,                 состоящий из косных воспоминаний и несбыточных надежд»[104].

            По истечении срока аренды Шато де ла Буасьер, в апреле 1866 года, Герцен решает переехать в небольшую трехкомнатную квартиру в доме No.7 на набережной Монблан (Quai du Mont-Blanc). Здесь ему было все знакомо, ведь он так часто останавливался в отеле «Берг». Например, в 1849 году он снимал здесь целый этаж. В новой квартире он поселился с дочерью Натальей, которую все звали Татой. Наталья Алексеевна мало жила в Женеве, она все чаще проводила время в Монтре. Огарев поселился в Ланси (Lancy), тогдашнем пригороде Женевы. Все разъехались, как констатирует Тучкова-Огарева, жизнь семьи не налаживалась, «не было того, что англичане называют home (уютом, домом (англ.)»[105]. А сам Герцен очень образно писал Тате: «Переезд из Буассеры — положил новую черту и вся наша жизнь, как бусы, у которых шнурок порван, рассыпалась»[106].

         Бусы порваны, но Александр Иванович еще почти полгода пытается жить без бус – практически без семьи и без интересного для него дела. Но это не столько жизнь, сколько агония, и в конце сентября 1866 года в квартире на набережной Монблан были написаны отчаянные строки: «Я устал … exhausted (выдохся – Н.Б.) — все напасти бьют меня молотом по голове. Я не припомню более ужасного времени, после гибели моей матери, после 1852 и кошмарных декабрьских дней 1864 в Париже»[107].

            Герцену ясно, что все те задачи, ради решения которых он переехал из Лондона в Женеву, решены не были, и жить в городе далее ему стало невыносимо. Он прямо пишет об этом Наталье Алексеевне: «Далее ясно для меня, что я в Женеве жить не могу[108]. <…> На меня находит такая тоска, что я не могу ее скрыть. Куда ни посмотрю — все идет дурно и все исправлять поздно»[109].

         17 декабря 1866 года заканчивается и этот период жизни Герцена в Швейцарии. Он уезжает в Ниццу. Александр Иванович будет еще нередко бывать в Швейцарии – в Цюрихе, Люцерне, Сен-Галлене, Фрибуре и, конечно, в Женеве, но это достаточно короткие визиты. Так, в феврале 1868 года он приедет сюда ухаживать за Огаревым, сломавшим ногу. Огарев сильно пьет, и у него участились приступы эпилепсии.

            Летом 1868 года Герцен предпримет очередную попытку собрать семью вместе и постараться всех помирить. Для этих целей по его просьбе в августе было снято шато де Пранжен (Château du Prangins), находящийся недалеко от Ньона – это действительно большой замок на берегу Женевского озера. Александр Иванович доволен и приглашает Огарёва поскорее приехать: «мы в каком-то втором шато Boissière, только поле до самого озера»[110]. Всеобщее примирение не состоялось. Уже в начале сентября все начинают покидать Пранжен. И в одном из писем Герцен, рассказывая об этом, употребляет глагол «рассыпаться», которым уже описывал ситуацию после отъезда из шато из Буассьер: «… все рассыпаемся: кто в Женеву, кто в Флоренцию — а я еду в Париж на несколько дней»[111].

            Это пребывание в Швейцарии не принесло Герцену радости. Впрочем, как признается Александр Иванович своему другу Огареву, дело не в стране, а в них самих: «…мы к концу жизней ведем дрянную, узкую, неустроенную жизнь»[112]. Так и хочется именно в этом месте вспомнить его слова, ставшие афоризмом: «…Любовь к истине требует жертв…»[113] Как мы уже убедились, из любви к истине Александр Иванович пожертвовал семейным счастьем и союзом с соратниками по борьбе. Итог – одиночество и разочарование во всем и во всех.

            Тем, кто читал роман «Кто виноват?», фразы из писем Герцена последних лет, наверняка, напомнят о его герое – Бельтове. Удивительно, но в начале жизни Александр Иванович написал произведение во многом пророческое. Мы уже видели это, когда говорили о его первой жене Наталье Александровне, ответившей на вопрос, задававшейся главной героиней романа. А судьба самого писателя во многом повторила судьбу Бельтова: так же, как и его герой, он «скиталец по Европе, чужой дома, чужой и на чужбине»[114], и вслед за ним, подводя итоги своей жизни Герцен может сказать, что «нажил и прожил бездну»[115].

         Да, безусловно, Герцен прожил чрезвычайно тяжелую жизнь. Но он не только «прожил бездну», в главной книге своей жизни – в «Былом и думах», он еще и рассказал с предельной откровенностью и с огромным мастерством то, как он эту бездну проживал. Какой смелостью надо обладать, чтобы с такой беспощадной откровенностью говорить о своих ошибках, разочарованиях, драмах.  «Самоубийства, катастрофические смерти, два тройственных союза, пистолеты, незаконнорожденность, изгнание, болезни, конфликт со всеми — открытая рана, а не биография; и все это он описал с откровенностью то ли экспериментальной, то ли мазохистской, создав лучшие русские мемуары, которым так или иначе подражают все сочинители автобиографической публицистики — просто потому, что Герцен создал жанр»[116], — очень точные слова об этом произведении писателя Дмитрия Быкова. И вот скоро уже двести лет с тех пор как она создана, а мы не перестаем сопереживать ее героям.

 

 

                            *                                                       *

                                                         *

            Герцен удивительно интересная и значительная личность. «Он представляет собою целую область, страну изумительно богатую мыслями»[117], — сказал о нем Горький. Именно поэтому такие разные люди восхищались им: Прудон и Плеханов, Ленин и Луначарский, Достоевский и Горький, Тургенев и Толстой. Каждому он открывался какой-то своей гранью, близкой и интересной именно этому человеку.

               Сегодня немногие знакомятся с его творчеством, а оно заслуживает внимания. Мы уже много говорили о том интересе, который представляют его мемуары. Но и публицистические работы Герцена удивительно актуальны. Поражаешься тому, что это написано не вчера, а почти двести лет назад. Надо сказать, что это не очень радует, поскольку многое из того, о чем мечтал Александр Иванович, остается нереализованным. За доказательствами далеко ходить не приходится. Возьмем, к примеру его веру в то, что лишь «свободная речь» делает человека поистине свободным. Молчание «…явно выражает отречение, безнадежность, склонение головы, сознанную безвыходность»[118], — повторял вновь и вновь Герцен.  Или его убежденность в том, что «свободный диалог» может привести к истине. Герцен не представлял ни жизни, ни общественной деятельности, ни политики без диалога. «Я ржавею без полемики. Нет ничего скучнее, чем монолог»[119], — заявлял он. На мой взгляд сегодня еще менее, чем в его время, люди способны вести диалог, каждый слышит лишь себя. И это характерно как для отношений между людьми, так и между государствами.       

               Герцена можно назвать первым русским невозвращенцем, издателем первого русского диссидентского органа печати за границей — «Колокола». Герцен провел немало лет в Швейцарии, стал ее гражданином. Александр Иванович был первым русским, кто рассказал не только о швейцарской природе и поведал об отдельных фактах ее истории, но и создал достаточно подробный очерк социально-политический жизни Швейцарии. В его отношении к этой стране можно, как мне кажется, увидеть все те сложности и противоречия, которые будут и в дальнейшем характеризовать отношение русских к Швейцарии.

Николай Николаевич Ге. Портрет Александра Ивановича Герцена 1867. Третьяковская галерея

 

            Вот лишь некоторые наиболее очевидные из этих противоречий, которые мы можем проследить на примере основных компонентов «швейцарского мифа». Начнем с основного элемента «швейцарской легенды» — восхваления альпийской природы. Да, Герцен, восхищается красотами Швейцарии, но тут же отмечает, что горы давят… «слишком громадны, близки, теснят, ограничивают…»[120]. Более того, он сомневается в том, что сами швейцарцы все еще продолжают наслаждаться своей природой, на его взгляд они просто ею торгуют. Так, рассуждая о женевцах, он пишет, что главный «промысел Женевы, так же как и всей городской Швейцарии, — стада туристов, прогоняемые горами и озерами из Англия в Италию и из Италии в Англию»[121].

            Другой элемент – патриотизм швейцарцев, их свободолюбие. С одной стороны, Герцен с восхищением пишет о достижениях страны подлинной демократии: «Вот что может сделать народ в 3 миллиона, когда он народ, а не стадо. Шутки в сторону, я горжусь моим отечеством – bis»[122]. И тут же встречаем вот такой отзыв: «допотопное государство, стоящее между допотопных гор, называемое Швейцарией». А в другом письме и того хлеще: «То все до того ужасно, что заставляет ненавидеть эту подлую Швейцарию»[123].

            Такое же противоречивое отношение и к Женеве: с одной стороны, Герцен выбирает именно Женеву как место жительства, предпочитая ее всем другим городам и даже находит, как мы помним, что там «все хорошо и прекрасно». Но вот его отзыв о городе из произведения с символичным названием «Скуки ради»: Церковь без украшений, демократия без равенства, женщины без красоты, пиво без вкуса, или, хуже, — с прескверным вкусом»[124]. Существование в Женеве кажется Герцену воплощением «пустоты», где жизнь издерживается «скуки ради» и «страха ради». И сам Александр Иванович буквально задыхается от «удушающей скуки женевской жизни с ее протестантски-монашескими, постными лицемерами»[125].          Для полноты картины добавим, что Дж. Фази — друг и соратник писателя, виднейший политический деятель не только Женевы, но и Швейцарии, выглядит на страницах его произведений Герцена, то героем, то тираном

            Герцен, потерявший веру в социалистическое будущее Европы, находит опору в швейцарском мифе», а точнее в идеализации крестьянской самоуправляющейся общины. Но когда в реальной жизни сталкивается с тем, как работает подобная община, обрушивается на нее с критикой. Парадоксально, но он, революционер, кто по идее должен радоваться тому, что государством может управлять и кухарка, возмущается тем, что ему дает указание какой-то часовщик. Так, в Женеве, Герцен жаловался своему другу из женевского правительства, что он, как «не женевец», то есть гражданин другого кантона «безапелляционно отдан во власть, того часовщика, которому на ту минуту вверен полицейский хронометр».

            Восхищается тем, что швейцарцы отстаивают свою республику, окруженную монархиями. Но в то же время его раздражает, что к выборам в Женеве относятся серьезно: «Нигде в мире не занимаются с такой рьяностью и так часто выборами, как

  в Женеве». Он язвительно пишет о том, что все время, свободное от работы. Женевец «посвящает делам отечества, выбирает, выбирается». А ведь именно это серьезное отношение к «делам отечества» и является свидетельством того, что швейцарцы дорожат своими демократическими институтами. Саркастически пишет, что женевцы ведут себя так, будто взоры всего света обращены на них: «Женевцы уверены, что как весь мир, чтоб знать время, смотрит на женевские часы, так все политические партии смотрят на них самих».    

            Кто-то поставит Герцен в вину противоречивость его оценок. На самом деле стоит вспомнить о его бескомпромиссной натуре, любви к истине. В своих признаниях он предельно искренен. Верил в революцию – боролся в стане ее сторонников. Изверился – тут же признает это. Восхищался швейцарской демократией – признавал это. Увидел ее издержки – тут же не скрывает своего разочарования. Нравился Дж. Фази – писал о нем с восхищением. Увидел его негативные стороны – критикует, несмотря на то, что живет по-прежнему в городе, где тот обладает значительным влиянием. В чем нельзя упрекнуть Герцена – это в отсутствии смелости. Быть настолько правдивым требует незаурядного мужества.

            Миф о стране «счастливых швейцаров» Карамзина начинает разрушаться, как только русский революционер видит здесь что-то, не соответствующее его представлениям об идеальном устройстве общества. Заметим, однако, что этот миф, несмотря на появившиеся в его фундаменте трещины, конечно, переживет Александра Ивановича.

            Какой же вклад внес Герцен в «швейцарскую легенду»? На наш взгляд, он весьма значителен. Прежде всего, сам Герцен является частью этой легенды. Он доказал, что можно стать гражданином Швейцарии и в то же время оставаться патриотом своей страны. Более того, он – яркое свидетельство того, что, проведя много лет за границей, можно не только не забыть родной язык, но и обогатить его. Величайшие русские писатели будут восхищаться его образностью и использовать придуманные Герценом обороты, афоризмы, словосочетания. Так, Л. Толстой, неоднократно заимствовал изречение-пророчество Герцена: «Чингис-хан с телеграфами, пароходами, железными дорогами». Достоевский также неоднократно прибегал к герценовским определениям и остротам: «мясник Рубенс» попал в «Зимние заметки о летних впечатлениях»; «Колумб без Америки» — в романы «Идиот» и «Бесы»; «равенство рабства» вошло в «Бесы».

            Герцен продемонстрировал, что Швейцария, а особенно Женева, идеальное место для того, чтобы бороться с режимом, в противостоянии с которым ты находишься. Если и до него в Швейцарию, как я уже писала, стекались участники разгромленных революционных движений Европы, то не без активного участия Герцена эту страну выбирают в качестве места жительства все больше борцов против правящего режима России. Уже при Герцене Женева превращается в «колыбель русской революции». Добавим, не только русской, ведь по замыслу тех, кто ее готовит, она должна произойти не только в России, а во всем мире.

            Герцен сказал о Швейцарии и о Женеве, наверное, все то негативное, что уже было сказано русскими до него, говорили при нем и продолжают говорить и сегодня. Противоречивость, контрастность в оценках Швейцарии, столь типичные для Герцена, становятся характерной особенностью отношения многих русских к этой стране. Как часто впоследствии мы услышим из уст соотечественников возгласы: «Природа – хороша! Чистота, ухоженность и порядок! Рай, да и только! Но жить здесь – сплошная скука!» Добавим, а для многих и страдание. Вспомним хотя бы фразу Достоевского о Женеве: «Это ужас, а не город!»[126]. А слова Ленина, приехавшего сюда в очередной раз: «У меня такое чувство, словно в гроб сюда ложиться приехал». Критическое отношение к швейцарскому образу жизни становится немаловажным элементом русского отношения к стране, своеобразным вкладом русских в здание «швейцарской легенды».

 

Феликс Валлоттон. Портрет Герцена, 1895 год. Гравюра на дереве

 

            И последнее. У Герцена есть очень сильный рассказ, своеобразный философский этюд – «Поврежденный». Написан он был на пике разочарования Александра Ивановича во всем и во всех. Герой этого произведении, размышляя над жизнью «рода человеческого», «повредился» в уме. Он предсказывает, что земной шар вот-вот или «лопнет, или сорвется с орбиты и полетит»[127]. И в чем же видит «поврежденный» выход, где он ищет спасения? Для него последнее прибежище человечества — природа: «к природе, к природе на покой, — полно строить и перестроивать (так в тексте –Н.Б.) вавилонскую башню общественного устройства; оставить ее, да и кончено, полно домогаться невозможных вещей»[128], — призывает он. Как говорится, круг замкнулся. Герцен возвращается к изначальным парадигмам «швейцарского мифа». В словах героя Герцена буквально воспроизводится призыв Руссо к современникам опомниться и вернуться к жизни на природе. Мы также слышим отзвуки идей Жуковского о необходимости отказа от попыток спасти человечество, ибо иллюзии осчастливить человечество ни к чему хорошему не приведут. Писатель, который, казалось, сделал все, чтобы разрушить «швейцарскую легенду», возвращается к ее истокам.

           

           

 

 

 

 

 

[1] Полная цитата звучит так: «Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции. Сначала – дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию.

Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями «Народной воли». Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом. «Молодые штурманы будущей бури» – звал их Герцен. Но это не была еще сама буря».

В.И. Ленин. Статья «Памяти Герцена». https://dslov.ru/pos/p2471.htm

[2] Там же.

[3] Достаточно вспомнить такие работы Герцена как «Русский народ и социализм», «Старый мир и Россия», «Россия», «О развитии революционных идей в России.»

[4] И. С. Тургенев. Собр.  соч. в 12-ти томах, т. 12. М., Гос- литиздат, 1958, с. 209 и 487

[5] Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем в 28-ми т. Письма, т. 8. Л., 1964, с. 299.

Цитата по: История русской литературы в четырех томах. М. 1980. С.276

https://imwerden.de/pdf/istoriya_russkoj_literatury_tom_3_1982__ocr.pdf

[6] История русской литературы в четырех томах. М. 1980. С. 277

Цитата по: https://imwerden.de/pdf/istoriya_russkoj_literatury_tom_3_1982__ocr.pdf

[7] Герцен А.И. «Россия». Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 19557. Т.6. С. 222

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[8] 13 июня 1849 года Герцен принял участие в манифестации в Париже против римской экспедиции, посланной французским правительством на защиту папы от итальянской революции.

[9] Герцен А.И. «Россия». Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 19557. Т.6. С. 223. Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen06.htm

[10] Герцен А.И. «С другого берега». Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 19557. Т.6. С. 13.

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen06.htm

[11] Герцен А.И. «ОТВЕТ Г-НУ ГОЛОВИНУ ИЗДАТЕЛЮ “THE MORNING ADVERTISER”. Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1957. Т. 12. С.240

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen12.htm

[12] Герцен А.И. «Кто виноват?» Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1955. Т. 4. С.93

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen04.htm#_ftn33

[13] Герцен А.И. «Былое и думы». Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С. 94-95

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[14] Вильге́льм Ве́йтлинг (нем. Wilhelm Weitling; 5 октября 1808, Магдебург — 25 января 1871, Нью-Йорк) — немецкий философ-утопист, деятель раннего немецкого рабочего движения, один из теоретиков немецкого социализма. Портной по профессии. После бланкистского восстания 12 мая 1839 года в Париже Вейтлинг вынужден был переехать в Швейцарию, где в 1841—1843 годах вёл пропаганду идей уравнительного коммунизма. В 1842 году написал книгу «Гарантии гармонии и свободы» (русский перевод — 1962), явившуюся первым крупным произведением немецкой социалистической литературы и названную К. Марксом «блестящим литературным дебютом немецкой политической литературы».

[15] Герцен А.И. «Былое и думы». Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1956. Т. 10. С. 95

Цитата по: https://imwerden.de/pdf/herzen_ss_v_30_tt_tom_10_1956_text.pdf

[16] Герцен А.И. «Былое и думы». Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С 57

[17] Георг Гервег (Георг Хервег, нем. Georg Friedrich Rudolph Theodor Herwegh, 31 мая 1817, Штутгарт — 7 апреля 1875, Баден-Баден) — немецкий революционно-демократический поэт и публицист.

[18] Пирумова Н. М. Александр Герцен — революционер, мыслитель, человек. — М.: Мысль, 1989. С. 34.

[19] Герцен А.И. «Былое и думы». Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С 57

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

 [20] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1957. Т. 11. Часть 6-8. С. 435

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[21] Фази Жан Жак (Джеймс) (1794—1878), швейцарский публицист и политический деятель, фактический руководитель совета Женевского кантона в 1847—1861 гг. — 20. В 1847—48 г. Ф. был представителем от Женевы на швейцарском сейме, где принадлежал к самым видным деятелям радикальной партии, отстаивавшим превращение Швейцарии из союза государств в несколько более централизованное союзное государство, что и было осуществлено конституцией 1848 г. С 1847 до 1861 гг. Ф. постоянно избирался членом правительственного совета (министерства) и поочередно через год его президентом (в силу статьи конституции, запрещающей исполнение этих обязанностей в течение двух лет подряд); но и в промежуточные годы он был душой правительства.
Цитата по: https://gufo.me/dict/brockhaus/%D0%A4%D0%B0%D0%B7%D0%B8

[22] Герцен А.И. Скуки ради Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1960. Т. 20. Книга Первая. С. 482

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[23] Герцен А.И. Скуки ради Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1960. Т. 20. Книга Первая. С. 482

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[24] Герцен А.И. «Былое и думы». Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1956. Т. 10.  1856, ч. 5. С. 108

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[25] Герцен А.И. «Былое и думы». Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1956. Т. 10.  1856, ч. 5. С. 109

  Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm                     

[26] Герцен А.И. «Былое и думы». Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1956. Т. 10.  1856, ч. 5. С.114

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[27] Там же.

[28] Там же. С 115

[29] Герцен А.И. Письмо Н.А. Захарьиной. 24 — 26 февраля 1838 г. Владимир//Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1954—1965. Т. 21.С. 301

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen21.htm

[30] Письмо Натали Гервегу, написанное совместно с Герценом, лето 1850 г. (Литературное наследство. Т. 64. М., 1958. С. 292).

Цитата по: https://polit.ru/article/2010/11/17/gertsen/

[31] Герцен А.И. Письмо Н.П. Огареву. 21 марта — 27 апреля 1839 г. Владимир//Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1961. Т. 22. С. 20

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen22.htm

[32] Мария Львовна Рославлева, племянница Пензенского губернатора, А.А. Панчулидзева. Ее брак с Огаревым оказался неудачным и супруги вскоре расстались.

[33] Цитата по: https://biography.wikireading.ru/209205

[34] Желвакова И.А. Герцен. Издательство «Молодая гвардия». М. 2010.

Цитата по: http://maxima-library.org/mob/b/6558?format=read

[35] Желвакова И.А. Герцен. Издательство «Молодая гвардия». М. 2010.

Цитата по: http://maxima-library.org/mob/b/6558?format=read

[36] Желвакова И.А. Герцен. Издательство «Молодая гвардия». М. 2010.      

Цитата по: http://maxima-library.org/mob/b/6558?format=read                

[37] Арестованное имущество было заложено банкиру Ротшильду, но тот, ведя переговоры о предоставлении займа России, добился снятия императорского запрещения для Герцена.

[38] Герцен А.И. «О развитии революционных идей в России». Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1956. Т. 7. Произведения 1851-1852 годов. С. 208

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen07.htm

[39] Видимо, имеется в виду евангельское сказание о гонениях, которым подверглись посланные в Иерусалим «пророки, и мудрые, и книжники» (Евангелие от Матфея, гл. 23; от Луки, гл. 13).

[40] Герцен А.И. «О развитии революционных идей в России». Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1956. Т. 7. Произведения 1851-1852 годов. С. 208

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen07.htm

[41] Герцен А.И. «О развитии революционных идей в России». Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1956. Т. 7. Произведения 1851-1852 годов. С. 211

[42] Желвакова И.А. Герцен. Издательство «Молодая гвардия». М. 2010.

Цитата по: http://maxima-library.org/mob/b/6558?format=read.

[43] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. С. Часть 5. 164

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[44] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С. 163

https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[45] Цитата по: http://russkay-literatura.ru/dostoevskij-f-m/454-dostoevskij-fm-prestuplenie-i-nakazanie-roman-prodolzhenie-.html

[46] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С. 163

https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[47] Карл Фохт или Карл Фогт (нем. Carl Vogt; 5 июля 1817, Гисен — 5 мая 1895, Женева) — немецкий естествоиспытатель, зоолог, палеонтолог, врач (значительную часть карьеры работал в Швейцарии и во Франции). Известен также как философ, представитель вульгарного материализма (философские взгляды Фохта излагаются в его естественно-научных работах). Занимал пост ректора Женевского университета.

[48] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С. 175

https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[49] Желвакова И.А. Герцен. М.: «Молодая гвардия». 2010. С. 116

Цитата по: http://loveread.ec/read_book.php?id=68397&p=116

[50] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С. 179

https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[51] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С. 182

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[52] Желвакова И.А. Герцен. М.: «Молодая гвардия». 2010.

Цитата по: http://loveread.ec/read_book.php?id=68397&p=116

 Цитата по:  https://biography.wikireading.ru/209207

[53] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С. 273

https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[54] Там же.

[55] Желвакова И.А. Герцен. М.: «Молодая гвардия». 2010.

Цитата по: https://biography.wikireading.ru/209206

[56] Герцен А.И. Кто виноват? Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1955. Т. 4. С. 180

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen04.htm

[57] Желвакова И.А. Герцен. М.: «Молодая гвардия». 2010.

Цитата по: http://maxima-library.org/mob/b/6558?format=read

[58] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С.282

[59] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С.282

[60] ни с чем не считающийся (нем)

[61] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5.С.241

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[62] Желвакова И.А. Герцен. М.: «Молодая гвардия». 2010.

Цитата по: http://maxima-library.org/mob/b/6558?format=read

[63] Желвакова И.А. Герцен. М.: «Молодая гвардия». 2010. С. 186

Цитата по: https://www.litmir.me/br/?b=196985&p=103

[64] Герцен А.И. Письмо М.К. Рейхель 23 (11) июля 1852 г. Люцерн. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1954—1965. Т. 24.

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[65]Пьер-Жозе́ф Прудо́н (фр. Pierre-Joseph Proudhon; 15 января 1809 — 19 января 1865) — французский политикпублицистэкономистфилософмютюэлист и социолог. Считается одним из наиболее влиятельных теоретиков анархизма

[66] Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1961. Т. 24. С. 331-332.

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen24.htm

[67] Рейхель (урождённая Эрн) Мария Каспаровна (1823, Тобольск, — 20.8.1916, Берн), русская мемуаристка, близкий друг семьи А. И. Герцена. В январе 1847 вместе с ним выехала за границу. Вышла замуж в 1849 за немецкого музыканта А. Рейхеля и поселилась в Париже, с 1857 жила в Дрездене, с 1867 — в Берне. Активно помогала Вольной русской типографии, в основном как посредник между Герценом и его московскими корреспондентами, содействовала распространению её изданий. Адресат более 400 писем Герцена. Автор книги «Отрывки из воспоминаний М. К. Рейхель и письма к ней А. И. Герцена».

 [68]Герцен А.И. Письмо М.К. Рейхель 23 (11) июля 1852 г. Люцерн. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1954—1965. Т. 24.

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[69] Желвакова И.А. Герцен. М.: «Молодая гвардия». 2010.

Цитата по: http://maxima-library.org/mob/b/6558?format=read

[70] Анциферов Н. П. Н. А. Герцен (Захарьина). Материалы для биографии // Герцен и Огарёв. III / АН СССР. Отделение лит. и яз. — М.: Изд-во АН СССР, 1956. — Т. 63. С.356

[71] Эта гостиница существует и поныне, она называется Auberge de Zaehrigen и находится на улице с тем же названием – rue de Zaehrigen, 13. 

[72] Быков Д. «Герцен». Журнал «Дилетант». No. 7, июль 2013

Цитата по: http://www.limonow.de/myfavorites/DB_DILETANT.html#2013.07

[73] Герцен А.И. Письмо Н.А. Герцен. 20 (8) апреля 1868 г. Ницца. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1963. Т.29. Книга первая. С. 317

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[74] Герцен А.И. Письмо Н.П. Огареву. 11 февраля (30 января) 1869 г. Ницца. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1964. Т.30. Книга первая. С.34

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[75] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10.Часть 5. С. 25

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[76] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. С. 161

Цитата по: https://imwerden.de/pdf/herzen_ss_v_30_tt_tom_10_1956_text.pdf

[77] Герцен А.И. «Былое и думы». Собрание сочинений в тридцати томах. М., Издательство Академии Наук СССР, 1957. Т. 11. Части 6-8. С 435

[78] Шишкин М. Русская Швейцария. М. Астрель. 2011.  С. 53

[79] Подробнее о русской эмиграции в Женеве см. в очерке ««Каружка», или «Маленькая Россия» в книге Бегловой Н.С. «Россия и Женева. Сплетение судеб». Москва. «Аспект Пресс». 2019.

[80] Подробнее о студенческой молодежи в Женеве см. в очерке «Караул! Русская интервенция!» в книге Бегловой Н.С. «Россия и Женева. Сплетение судеб». Москва. «Аспект Пресс». 2019

[81] Подробнее о жизни Достоевского в Женеве см. очерк «Достоевский: «Это ужас, а не город!». Объяснение Достоевского в нелюбви к Женеве в цитатах!» в книге Бегловой Н.С. «Россия и Женева. Сплетение судеб». Москва. «Аспект Пресс». 2019

[82] Письмо А. Н. Майкову 21—22 марта (2—3 апреля) 1868. Женева. Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в пятнадцати томах. Т. 15.  С. 357-358

Цитата по: https://rvb.ru/dostoevski/01text/vol15/01text/470.htm

[83] Письмо К.П. Огареву 29, 31 (17, 19) октября 1867 г. Ницца. Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1963. Письма 1867- 1868 годов. Книга вторая. Т. 29. С.649

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[84] Цитата по: Сиволап-Кафтанова И.И. «Колокол в Женеве». «Литературное наследство». Герцен и Запад. Т. 96. С. 699

Цитата по: http://litnasledstvo.ru/site/book/id/74

[85] Подробнее о жизни великой княгини Анны Федоровны в Швейцарии см. очерк. «Великая княгиня Анна Федоровна: «Израненным сердцам — сумрак и тишина!» в книге Бегловой Н.С. «Россия и Женева. Сплетение судеб». Москва. «Аспект Пресс». 2019.

[86] В конце 60-х годов Тучкова-Огарева поставит Герцену ультиматум: Полный разрыв или официальное житье вместе. В итоге в начале 1869 года она получит фамилию Герцена.

[87] Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1963. Т. 29. Книга Первая. С. 116

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[88] Желвакова И.А. Герцен. М.: «Молодая гвардия». 2010.

Цитата по: http://maxima-library.org/mob/b/6558?format=read

[89] «Лиза Герцен». Желвакова И.А. «Литературное Наследство» Издательство: Институт мировой литературы им. A.M. Горького Российской академии наук (Москва) Том: 99.Номер: 2 Год: 1997 Страницы: 544-555 

[90] Герцен А.И. Письмо Герцен Н.А. 24 (12) ноября 1868 г. Женева Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1964. Т. 29. С.495

[91] Мейзенбург с Ольгой – воспитательница и вторая дочь Герцена от первой жены.

[92] Тучкова-Огарева Н.А. Воспоминания. Государственное издательство Художественной литературы. М. 1959.

Цитата по: http://az.lib.ru/t/tuchkowaogarewa_n_a/text_0020.shtml

[93] Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1963. Т. 28. С. 63

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen28.htm

[94] Там же. С. 64

[95] Там же. С. 67

[96] Там же. С. 73

[97] Герцен А.И. Скуки ради Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1960. Т. 20. Книга Первая. С. 473

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[98] «Молодой эмиграцией» называли противников реформ императора Александра II, разделявших социал-радикальные взглядов, покинувших Россию в течение 1860-х годов и обосновавшихся, большей частью, в Швейцарии, в отличие от «старых» эмигрантов, живших в Лондоне.

[99] Герцен А.И. «Молодая эмиграция». Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1957. Т. 11, часть VI-VIII. С. 350-351

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[100] Герцен А.И. «Молодая эмиграция». Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1957. Т. 11, часть VI-VIII. С. 344

[101]  Подробнее о русской эмиграции в Женеве см. в очерке ««Каружка», или «Маленькая Россия» в книге Бегловой Н.С. «Россия и Женева. Сплетение судеб». Москва. 2019.

[102] Серге́й Генна́диевич Неча́ев (20 сентября [2 октября] 1847, Иваново — 21 ноября [3 декабря] 1882, Санкт-Петербург) — русский нигилист и революционер XIX века. лидер «Народной Расправы».

[103] Нечаев С.Г. Община. Орган русских социалистов//Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. Документальная публикация /Ред. Е.Л. Рудницкая. М., 1997. С. 295

Цитата по: https://m.rhga.ru/upload/iblock/b30/b30b5db2cbeffc559e2d1c1b3567a67a.pdf

[104] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С. 58-59

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[105] Тучкова-Огарева Н.А. Воспоминания. Государственное издательство Художественной литературы. М. 1959.

Цитата по: http://az.lib.ru/t/tuchkowaogarewa_n_a/text_0020.shtml

[106] Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1963. Т. 29. Книга Первая. С. 116

[107] Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1963. Т. 28. С. 221

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen28.htm

[108] Так в тексте.

[109]Тучкова-Огарева Н.А. Воспоминания. Государственное издательство Художественной литературы. М. 1959.

Цитата по: http://az.lib.ru/t/tuchkowaogarewa_n_a/text_0020.shtml

[110] Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1964. Т. 29. Книга Вторая. С. 434

https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[111] Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1964. Т. 29. Книга Вторая. С. 438

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[112] Герцен А.И. Письмо Огареву Н.П. 3031 (1819) июля 1867 г. Ницца. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1963. Т. 29. Книга первая. С.158

[113] Желвакова И.А. Герцен. М.: «Молодая гвардия». 2010.

Цитата по: http://maxima-library.org/mob/b/6558?format=read

[114]  Герцен А.И. Кто виноват? Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1955. Т. 4. С. 122

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen04.htm

[115] Там же. С. 120

[116] Быков Д. «Герцен». Журнал «Дилетант». No.7, июль 2013

Цитата по: http://www.limonow.de/myfavorites/DB_DILETANT.html#2013.07

[117] История русской литературы в четырех томах. М. 1980. С. 274

Цитата по: https://imwerden.de/pdf/istoriya_russkoj_literatury_tom_3_1982__ocr.pdf

[118] Герцен А.И. «Братьям по Руси». Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 12. С. 62. 

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen12.htm

[119] История русской литературы в четырех томах. М. 1980. С. 237

Цитата по: http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0200.shtml

[120] Герцен А.И. Былое и думы. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1956. Т. 10. Часть 5. С. 110

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/htm/herzen10.htm

[121] Герцен А.И. Скуки ради Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1960. Т. 20. Книга Первая. С. 476

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[122] Шишкин М. Русская Швейцария. М. Астрель. 2011. С. 59

[123] Там же.

[124] Герцен А.И. Скуки ради Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1960. Т. 20. Книга Первая. С. 486

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[125] Герцен А.И. Скуки ради. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1960. Т. 20. Книга Первая. С. 481

Цитата по: https://philolog.petrsu.ru/herzen/texts/30tt.html

[126] Более подробно о жизни Достоевского в Женеве читайте в очерке «Достоевский о Женеве: Это ужас, а не город!» в книге Бегловой Н. С. «Россия и Женева. Сплетение судеб». Москва. «Аспект Пресс». 2019

[127] Герцен А.И. «Поврежденный». Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1954. Т.7. С. С. 370

[128] Герцен А.И. «Поврежденный». Собрание сочинений: В 30 т. М.: Академия наук СССР, 1954. Т.7. С. С. 376-377