АЛЕКА И АЛЕКС


В тот сентябрьский день он приехал на пляж Таннэ довольно поздно. Часов в шесть вечера. Начинало смеркаться. Обычно в это время там уже никого не было. Погода была еще довольно теплой, но купальный сезон давно закончился. Алекс подошел к лавочке, на которой любил иногда сидеть и смотреть не озеро. Он очень скучал по морю. В детстве и юности он проводил каждое лето в доме у деда в Нормандии. Боже мой, как давно это было! Ему скоро исполнится столько лет, сколько было его деду, когда они в последний раз были у него в гостях.

Лавочка стояла под огромной раскидистой ивой, ветви которой ниспадали к самой воде. Алекс увидел, что на ней кто-то сидит, хотел повернуться и уйти. Но что-то заставило его подойти поближе. Он уже потом понял, что. Поза сидевшей на скамейке женщины. Удивительно красивая и в то же время очень естественная. Женщина полулежала на скамейке, опершись полусогнутой рукой о ее спинку. Как на оттоманке. Ее длинные черные волосы красиво разметались по плечам. Эта изящная женская фигура под водопадом зеленых веток ивы была настолько живописна, что просилась на полотно художника-романтика.

Алекс подошел поближе, ему очень захотелось увидеть лицо незнакомки. Он почему-то был уверен, что оно должно быть интересным. Когда, услышав его шаги, женщина обернулась, он понял, что не ошибся. Лицо было под стать позе и фигуре – ярким и запоминающимся. Как у мадонны с картины Мунка из музея в Женжене, где он проработал столько лет. Только, пожалуй, женщина на лавочке была моложе, совсем девчонка. И выражения у них были разные. У мадонны – страдающее, а у незнакомки – искаженное испугом. А тут еще Барди – подбежал к лавочке и давай тереться о нее боком. Была у него такая манера. Алекс решил, что девушка испугалась собаки. Все-таки Барди - пес здоровый. Не все же знают, что колли чаще всего совсем не злые, даже наоборот – ласковые.

Видя, что девушка вскочила и собирается уйти, Алекс попытался ее остановить.

Но она уже встала и шла по направлению к нему. Даже не шла, а почти бежала. К тому же Алекс увидел, что она едва сдерживает слезы. Он совсем растерялся и попытался преградить ей дорогу.


Алекс не знал, что делать. Они стояли друг против друга. Девушка даже не делала никаких попыток перестать плакать. Наоборот. Ее плач все больше напоминал истерику. Алекс взял ее за руку, подвел к скамейке, усадил и, достав из кармана платок, протянул ей. Она долго еще не могла успокоиться, а когда затихли рыдания, то Алекс увидел, что ее всю трясет, как от холода. «Вот разнервничалась, видно парень не пришел на свидание. И пожалуйста – уже трагедия», - подумал Алекс. А вслух сказал:

Он думал, что девушка откажется или, во всяком случае, ее придется долго уговаривать. Но к его удивлению она сначала внимательно посмотрела на него, как будто пытаясь что-то понять, а потом утвердительно кивнула.

В кафе, находившемся прямо на берегу озера, они сели не в павильоне, а за столик на улице, подальше от яркого света. Алекс решил, что так лучше, ведь лицо у девушки было заплаканное. Пока ждали официанта, Алекс исподтишка рассматривал незнакомку. Во всем ее облике было что-то то ли неопрятное, то ли чрезмерно богемное. «Цыганка!» - осенило Алекса. «Конечно. Вон и одежда у нее какая-то помятая и несвежая. А потом эти длинные черные волосы... Конечно, цыганка. Может, она на лавке спать собиралась. От табора отбилась, что ли...». В это время девушка буквально впилась взглядом в соседний столик, заставленный тарелками. «Голодная!» - понял Алекс.

Голос у нее был низкий и сильный, немного гортанный. Говорила она по-французски неплохо, но с явным акцентом.

Алекс надеялся, что девушка скажет, откуда она. Хотя после того, как она назвала свое имя, у него почти не оставалось сомнений в том, что перед ним цыганка. Но Алека промолчала. Тогда он попытался поддержать наконец-то начавшийся разговор.

Больше за время ужина не было не произнесено ни слова. Да он и не пытался отвлекать девушку от еды, которая поглотила ее целиком. Если сначала она еще пыталась делать вид, что ест лишь за компанию, то очень быстро перестала его стесняться. Глядя на нее, Алекс вдруг вспомнил совершенно забытое, как ему казалось русское выражение, которому его научил дед: уплетать за обе щеки. Было такое впечатление, что девушка изголодалась. «Странно, только что рыдала, наверняка, из-за несостоявшегося свидания, но это не отбило у нее аппетита. Да, вот она изменчивая женская натура», - с невольным осуждением подумал он.


Когда они вышли из кафе, было уже совсем темно. Алекс, уверенный, что Алека тоже приехала сюда на машине, направился к парковке. Девушка шла рядом, но как-то неуверенно. Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, она приехала с другом, поссорилась с ним, тот уехал, бросив ее одну на пляже, и теперь она не знает, как отсюда выбраться. Оттого и сидела на пляже такая расстроенная. Правда, он тут же отбросил эту версию как маловероятную. Надо быть уж совсем подлецом, чтобы бросить вот так свою девушку одну и уехать.

Последнюю фразу девушка произнесла с какой-то деланной улыбкой и совершенно фальшивым, так не идущим к ее страдальческим глазам голосом. Алекс еще больше растерялся. Что делать?

Встретив девушку на пляже и пригласив ее в кафе, он делал все, не задумываясь. Каждое последующее действие естественным образом вытекало из предыдущего. Но сейчас ситуация поменялась. Все то, что там, на пляже, выглядело небольшим довольно забавным приключение, грозило превратиться во что-то большее, еще непонятно во что, но явно совсем ему ненужное. Происходившее начинало раздражать его, тем более, что пора было принимать решение.

Везти ее домой? Не бросать же ее одну на обочине загородной и пустынной ночной дороги. Не далее как полчаса назад, предположив такое, он сам назвал подобный поступок подлостью. Ну что же, ничего страшного. Переночует, комнат у него достаточно. А завтра отвезет ее, куда скажет. Наверняка она где-то живет, просто сегодня почему-то не хочет туда возвращаться.

Приняв решение, он больше не колебался. Вскоре они были в Женжене. Молча вошли в дом. Алекс отвел девушку в бывшую спальню Марты, дал комплект постельного белья, показал, где ванная, пожелал спокойной ночи и пошел к себе. Ему хотелось побыстрее очутиться вновь одному, успокоится. Он покормил Барди, подлил кошке молока в миску и лег. Но спать не хотелось. Он так привык быть в доме один, что присутствие постороннего не давало расслабиться. Он поневоле прислушивался к тому, что происходило там, за стеной.

Алека сидела на кровати в раздумье. Решимость, пришедшая к ней, когда они вышли из кафе, таяла на глазах. Неужели начинать все сначала? Ведь от этого она бежала из Парижа. Ну а какой выход? Она уже месяц в Женеве и едва не померла с голоду. На работу никто не берет. Жить негде. Да и кто возьмет? У нее же никаких документов. Паспорт остался у Зденко. А без документов ни работы, ни квартиры не снимешь. Хорошо еще у нее кое-какие сбережения были, и она смогла их с собой прихватить, когда удалось, наконец, осуществить свой план. Хотя никакого плана и не было. Была только решимость вырваться из этого ада, пока ее окончательно не сломали и не довели до состояния, когда уже все равно. Как? Ну они нашли бы способ. Кого не удается деньгами соблазнить, того угрозами и побоями ломают. А еще проще на иглу посадить, как с Анной сделали. С ней поступили бы также, когда она надоела бы Зденко. Господи! Неужели он таким и раньше был? Да нет, не могла же она негодяя полюбить. Она столько лет его знала. Конечно, он всегда любил верховодить. И деньги любил. Но чтобы до такой степени... Нет, просто когда случаются трагедии, такие, как у них в Косово, ни для кого это даром не проходит. Люди страдают. И страдания их меняют. Кто-то человечнее, добрее становится. А большинство, как это ни печально, звереет. Как Зденко. А ведь она этого сразу и не заметила. Почувствовала, что он жестче стал, замкнулся еще больше, но решила, что это естественно в той ситуации. Даже жалела его еще сильнее. Ведь у него одного из первых дом сожгли. И брат его старший тогда исчез. Все думали, что его убили и переживали за Зденко. Он ведь один остался. Их родители давно погибли, разбились на машине, возвращаясь с моря. Так что они оба сироты. Может, поэтому еще и сошлись. Когда он ей предложил бежать из Митровиц вместе, она обрадовалась, дура. Так он ей все расписал. Париж. Друзья, которые там давно живут и им документы сделали. Даже работу подыскали. И все у него было уже продумано и организовано. Ехать она должна была с группой из трех девушек, ей незнакомых. Якобы, на гастроли, ансамбль танцевальный. Их даже на скорую руку обучили паре танцев. Они еще во время репетиций, идиотки, веселились. Смешно им, видите ли, было. Да, посмеялись они потом в Париже. Так посмеялись над своей глупостью, что все глаза выплакали. Но деваться было уже некуда. Документы у них сразу же отобрали, якобы, для оформления новых, французских. Потом отвезли куда-то за город, поселили в доме, из которого до ближайшей дороги топать и топать. Ну, и начали обрабатывать... Ей было все-таки не так тяжело. Зденко поначалу ее только сам пользовал, ну и еще с братом делился. Брат его, оказывается, давно уже в Париж перебрался и весь это бизнес по вывозу девушек из Косово наладил. Он в Париже, а Зденко в Митровицах. Так на пару и работали. Ну, конечно, не без подручных. Здорово у них там все было организовано, ничего не скажешь. Девушек они так вымуштровывали, что все были как шелковые. А что, интересное сравнение. Шелковый бизнес. Девушки в роли шелкопрядов. Главная сложность – найти и завезти. А потом сиди и присматривай, как они для тебя шелковую нить прядут. Скорее даже золотую, судя по тому, как шикарно жил Зденко со своим братом. Она была несколько раз у них на вилле под Парижем. Последний раз там она и услышала случайно разговор между братьями, который и заставил ее бежать в тот же вечер. Когда она вышла на кухню – ее попросили вина принести, она забыла спросить, какое вино открыть, и вернулась. Но уже подойдя к гостиной, услышала, что братья говорят на повышенных тонах. Хотела было уйти и сама решить, какое вино принести, как вдруг услышала свое имя.

Из гостиной раздался гогот. Алеке пришлось закрыть рот рукой, чтобы удержать поневоле вырвавшийся вскрик. Хорошо, что братья смеялись. А то бы услышали, не дай бог. Чем бы это тогда кончилось... А так она успела вернуться на кухню, собраться с силами и как ни в чем не бывало выйти в гостиную. Что-то, конечно, братья все-таки заметили. Да и не такая она актриса, чтобы суметь веселиться как ни в чем не бывало. Попробуй заниматься, пусть не любовью, но даже сексом с двумя придурками, когда ненависть к ним просто перехватывает горло, не дает вздохнуть. Она заметила, как Иван, думая что она не видит, посмотрел на брата и многозначительно кивнул в ее сторону.

Вот во время этой поездки в Марсель она и сбежала. Во время одной из остановок на какой-то станции, когда парень, которого приставили ее сопровождать, отлучился, чтобы купить сигарет, рванула из вагона, выскочила на перрон. Подбежав к зданию вокзала, поняла, что выход в город для нее закрыт. Ее провожатый как раз там расплачивается у киоска за сигареты и сейчас, повернувшись, увидит ее. Единственное, что ей оставалось – это либо идти обратно, либо вскочить в поезд, стоящий у перрона, где она находилась. Естественно, она выбрала второе. Поезд, как выяснилось, шел в Женеву. Вот так она и оказалась в Швейцарии.

И что теперь? Делать то, от чего она сбежала. Ублажать этого швейцарского старика. Конечно, это лучше, чем обслуживать матросов в марсельском порту. А другой выход есть? Опять завтра оказаться на улице, а дальше что? Ну, положим, ей повезет, и она раздобудет денег на проезд до Косово. Даже, предположим, доберется до Митровиц. Она узнавала: есть поезд, идущий из Женевы через Венецию, Словению, Хорватию в Сербию. Сможет пересечь все эти границы без документов. Доберется до Белграда, и там уж до Митровиц – рукой подать. Ну, и что ее ждет там? Дом родительский она продала. Зенко убедил, чтобы денег набрать на проезд и на первое время в Париже. Документами обзавестись – тоже проблема.

Алека вспомнила свою предотъездную эпопею. Собираясь в Париж, она решила восстановить и взять с собой свидетельство о рождении, которое давно потеряла. Казалось бы, чего проще? Пойди в церковь, где тебя когда-то крестили, найди книгу регистрации и получи справку. Но не тут то было. Книги албанцы сожгли. Подумали и решили – чего мелочиться. Сожгли и церковь. А потом, чтобы уж совсем невозможно было доказать, что здесь издавна жили сербы, уничтожили на кладбище и все сербские могилы. Вот и получилось, что следов ее самой и ее родных в Митровицах не осталось. А была когда-то известная семья. Ее дед был очень уважаемым человеком в городе. Его несколько лет мэром выбирали. Улица была названа его именем. Но название улицы давно изменили. Если кто будет лет этак через сто писать историю Митровиц, то, пожалуй, напишет, что там испокон веков только албанцы и жили. Чужая она теперь на своей родине, не более желанная визитерша, чем здесь, в Женеве.

Что же ей остается? Надеяться на чудо? Но сегодня ей и так крупно повезло. Встретила этого старика. Здесь, в Женеве, никто ни на кого внимания не обращает. Все в себе. Все замкнутые, холодные. Как и сам город, а вернее снежные вершины, которые его окружают. А старик, по всему видно, добрый. И внешне ничего. К тому же кровь в нем есть славянская, родная. И живет один. Чего ей еще надо? Может, он приютит на время, а там видно будет. Алека вздохнула, а потом собралась с силами, встала с постели и пошла в соседнюю комнату.

Когда она вошла, ей показалось, что старик спит. Во всяком случае, он не пошевелился. Но лишь она приблизилась к кровати, он резко приподнялся.

Алека, ничего не отвечая, медленно стала раздеваться.


Войдя в свою комнату, Алека с силой захлопнула за собой дверь. Ничего себе! Да он выгнал ее! И чего он о себе воображает. Нужен он ей, как же! Хотела ему же услужить, а ее выставили за дверь как собаку. Собаку… Он ведь сам похож на собаку. На свою. Когда она увидела их там, на пляже – большую худую лохматую колли и старика – ее сразу поразило как они похожи. Старик тоже высокий, худой, костистый с вытянутым очень узким лицом, вдоль которого свисают седые вьющиеся волосы. Хотя не такой уж он и старик. Просто немного горбится и лицо какое-то нерадостное. Это его и старит. А потом, он только кажется суровым. Когда там, на пляже, она заплакала и он приобнял ее, ей так хорошо стало, спокойно. Ладно, будь что будет, пусть он ее опять выгонит, но она здесь сидеть одна не может.

Когда Алека опять зашла к нему в комнату, Алекс сделал вид, что спит. Девушка тихо постояла около кровати. Сначала он услышал, как она раздевается. Потом почувствовал, как скрипнул матрас, а затем ощутил за своей спиной тепло чужого тела. Алекс напрягся, но девушка лишь придвинулась чуть-чуть поближе и замерла. Так они и лежали довольно долго, оба напряженные и прислушивающиеся друг к другу. Но постепенно напряжение исчезло, стало легко и уютно. Потом Алекс, услышав ее ровное дыхание, понял, что Алека заснула. А он еще долго лежал, прислушиваясь к тишине, наполненной ее тихими вздохами, и ни о чем не думал. Под утро заснул и он.

С тех пор так и повелось. Утром они что-то делали по дому, ездили вместе за продуктами. Днем они много гуляли. Дом Алекса был одним из последних на улице, которая вела прямо на поля за Женженом. Они проходили мимо соседней виллы, на воротах которой ее владельцы почему-то посадили большого, почти в натуральную величину, муравьеда, сделанного из металла. Этот муравьед очень нравился Алеке, она всегда подходила и гладила его по черному, отполированному до блеска металлическому панцирю. Потом они еще немного шли по улице и выходили к ферме. Там их всегда встречала огромная лохматая собака, больше похожая на снежного человека, каким его изображают в детских книгах. На лугу перед фермой важно прогуливались три ламы. Они прекрасно чувствовали себя в компании лошадей, разведением которых занимался хозяин. Когда-то он поехал по делам в Перу – надеялся привезти оттуда какую-то особую породу лошадей. Лошадей он действительно привез - светло-серых длинношеих с необычно выпиравшей холкой. Но заодно прихватил и жену – коренастую черноволосую круголицую женщину, удивительно молчаливую и работящую. Она прожила в Женжене уже много лет, но все еще очень скучала по родине. Наверное, поэтому муж и привез ей в подарок из Перу нескольких лам, которые стали еще одной местной достопримечательностью. Иногда Алекс и Алека заходили на ферму. Алекс выпивал рюмочку вина с хозяином, а Алека шла покормить лам, которые стали совсем ручными и брали еду прямо из рук. Но чаще всего они просто садились на скамеечку, стоявшую за полем с пожухлыми подсолнухами, которые уже не поворачивали почерневшие головки к солнцу. С этой скамеечки открывался чудесный вид на городок, почти весь потонувший под кронами огромных столетних развесистых лип. Весной их медовый запах наполнял весь город. А за липами виднелось озеро и цепочка гор за ним. В ясные осенние дни была прекрасно видна и снежная громада Мон-Блана.

Алека полюбила бывать и в музее. Алекс с наслаждением рассказывал ей историю каждой вазы. Он показал ей и свою любимую картину – “Мадонну” Мунка. Но теперь ему уже не казалось, что она так уже похожа на женщину, изображенную художником. С лица Алеки исчезло то страдальческое выражение, которое когда-то и сделало их особенно похожими. И на нем все чаще и чаще появлялась улыбка, преображавшая ее лицо и делавшее его еще более молодым, почти совсем детским. Да и радоваться она умела всему, как ребенок, - хорошей погоде, вкусным круассанам, новой розе в саду, вылезшей утром из бутона. Иногда Алека ездила проветриться в Женеву, но никогда долго там не задерживалась. Вечерами они читали, смотрели телевизор.

А ночью, когда он уже лежал в постели, в темноте она приходила к нему и ложилась рядом. Расстояние между ними все сокращалось и сокращалось и вскоре они уже засыпали, тесно прижавшись друг к другу. Но обычно Алекс долго не мог заснуть. Он наслаждался тем странным чувством, которое вдруг накрыло его, словно одеяло, когда Алека впервые не просто легла рядом с ним, а обняла его. Он ощущал всю ее, но то, что он при этом испытывал, совершенно не было похоже на возбужденное желание, которое раньше иногда охватывало его, когда он лежал рядом с обнаженной женщиной. Просто каждая клеточка его тела от соприкосновения с ее кожей ощущала тепло, негу и, пожалуй, радость. Может ли тело радоваться? Наверное, нет. Возможно, это радовалась его душа, но ощущал он это кожей. Только сейчас он понял смысл выражения, которое всегда казалось ему очень странным: “avoir quelquun dans le peau1. “Интересно, а как же это выражение переводится на русский?” – подумал Алекс. – “Вроде бы ничего похожего нет. Въелась в кожу? Так не говорят. Есть только что-то про печенку. По-моему, въесться в печенку? Но это ведь означает что-то плохое. Надоел человек, что ли. Надо будет посмотреть в словаре. ” Подумав, он решил, что переводить французское выражение надо так: запала в душу. С одной стороны, причем здесь душа? Но с другой – чего удивляться. У русских душа всегда при чем. Без нее ни шагу. И не только они сами в это верят, но и других убедили в том же. Не случайно даже иностранцы, говоря о русских, вечно вздыхают: “Ах, эта загадочная русская душа!”

А что же его душа? Она была полна нежности и счастья. Алекс и не помнил, когда еще он был так счастлив, как в эти минуты, слагавшиеся в часы, когда они лежали, прижавшись друг к другу. Вновь и вновь он пытался понять, а был ли он когда-либо счастлив с женщиной? И не мог ответить утвердительно на этот вопрос. Он точно знал, что был счастлив, когда работал. Это даже не воспринималось как работа. Сам процесс создания ваз всегда делал его счастливым. Как это ни банально звучит, он жил работой. Хотя почему банально. Не так уж много людей могут похвастаться тем, что живут на работе, а не пережидают часы, которые они вынуждены проводить там. Да, это редкость и большое счастье. И, наверное, справедливо, что у него не было другого – счастья любить и быть любимым. Слишком много было бы для одного. А что же с ним происходит сейчас? Разве он любит Алеку или она его? С Алекой все понятно. Она просто устала от нелюбви, страха, несчастий и чуть-чуть успокоилась и пригрелась около него. А он, что же он нашел в ней? А разве это можно объяснить? Скорее всего нет. А если попытаться? Какая-то химия. Последнее время об этом много писали. О притяжении и отталкивании магнитных полей людей. О совпадении или несовпадении химических компонентов…

Насчет загадок химии он и сам может порассказать. Сколько раз бывало, начинаешь окрашивать стекло, добавишь то, что по науке требуется, а выходит не стекло, а скучная серая глина. А иногда вдруг случайно добавишь чего-то – и вдруг все ожило, заиграло, засветилось. Сам стоишь и удивляешься – надо же, как здорово получилось!

Что-то, наверное, похожее и у людей. Невозможно точно знать, что получится. И ничего тут не поделаешь. Вот ведь с Николь они прожили вместе двадцать лет. А чуда так и не произошло. Когда-то он, наверное, любил ее. Наверное… Странно, разве он сомневается в этом? Нет, конечно. Но это было так давно, что осталось только в памяти ума, но не в памяти сердца. Его пленило в ней то, что в молодости она светилась и переливалась всеми оттенками белого: белокурые волосы, кожа цвета чайной розы, нежная розоватость ногтей и губ. Даже глаза, будто лишенные зрачков, смотрелись как две огромных отливающих серым жемчужины. Она вся была похожа на стеклянную статуэтку, но сделанную не из хрупкого и прозрачного хрусталя, который ему никогда не нравился, а из матово-перламутрового стекла Лалика, так восхищавшего его тогда. Но она была и холодна, как это стекло. Каждый раз, когда ему только казалось, что она собирается дотронуться до него, он весь напрягался. Их так называемая супружеская жизнь сводилась к пятиминутному сеансу быстрых соприкосновений двух скорее отталкивающих, чем притягивающих друг друга тел. Да и то происходило это раз в месяц, не чаще.

С Мартой тем более… Если он и спал с ней изредка, то об этом даже и вспоминать неинтересно, настолько это было очевидным удовлетворением изредка возникавшей физической потребности.

А с Алекой все по-другому. Иногда они лежали, обнявшись, часами. И не спали. А просто разговаривали о чем-то. Или просто молчали. Отогревали друг друга. Он – ее замерзшее от невзгод тело и уставшую от несчастий душу. А ей удалось разморозить его сердце. В ней столько тепла и жизненной силы, что небольшая их часть перелилась в его сердце и разбудила его. Конечно, так оно и есть. Ведь в свою работу он вкладывал душу и ум. Но сердце его никогда ничем и никем не было затронуто. Даже дети были ему в общем-то безразличны. Он умудрился не заметить как они выросли и разъехались, кто куда. Теперь от них лишь приходили открытки на Рождество и Пасху.

Он очень удивился, когда однажды понял, что она пробудила не только его сердце. Почувствовал себя страшно неловко и резко отодвинулся. Побоялся испугать и оттолкнуть ее. Но она уже догадалась, что произошло. Удивилась правда. Это он понял по тому, как она посмотрела на него на следующее утро. Но на следующую ночь сама прижалась к нему и первой начала ласкать его. Он пытался остановить ее, но она просто закрыла его рот поцелуем. Первый поцелуй в его жизни, от которого так сладко напряглось все тело и закружилась голова, что уже не хотелось ни о чем думать.


На следующий день она уговаривала его поехать с ней в Женеву. Но он боялся растерять в городской толпе и суете то удивительное чувство, которое поселилось в его душе. И потом ему казалось, что он просто светится от радости, и это невозможно не заметить. А в его возрасте такое свечение просто неприлично. И еще ему хотелось побыть наедине со своим счастьем, похолить его и полелеять.

Приехала она раньше обычного, и он сразу же понял: что-то произошло. Но попытался сделать вид, что не заметил ее необычного возбуждения и не стал ее ни о чем расспрашивать. Она сама заговорила об этом после ужина.

Алека успокоилась, и больше за весь день о происшедшем не было сказано ни слова. Вечером Алекс сказал, что хочет написать пару писем, и отправился в свой кабинет. Надо было обдумать ситуацию. Хотя он и успокоил Алеку, ему самому было ясно, что нельзя исключать и худшего варианта: Анна проследила за подругой. Если ей действительно не терпелось выслужиться перед Зденко, то в голову вполне могла прийти мысль самой выследить подругу. И сделать это было нетрудно: тоже взять машину, доехать до вокзала, купить билет, сесть на тот же поезд и выйти на той же станции. Вряд ли она решилась идти до самого дома. Но достаточно уже того, что она будет знать, где живет Алека. А найти ее в Женжене совсем не сложно, городок маленький, и все на виду. Тем более, что народ давно уже чешет языки насчет них с Алекой. Следовало что-то предпринять. И срочно. Решение пришло довольно быстро.

Весь следующий день ушел на подготовку задуманного: надо было дозвониться до Франца и договориться обо всем. Его не пришлось долго уговаривать. Слишком многим он был обязан Алексу. Франц пришел к нему в подмастерья совсем мальчишкой. И всем, чему он научился и чего достиг, он был обязан старшему другу. А потом Алекс сразу же сказал, что деньги на жизнь Алеки он в тот же день переведет на его счет. Было решено, что Франц приедет за Алекой завтра же – нечего рисковать и откладывать. Франц после того, как перестал работать, поселился в своем родном городе на юге Баварии. Езды от его городишка до Алекса всего-то часа четыре, от силы пять. К тому же он знает контрольные пункты между Швейцарией и Германией, где никогда не проверяют документов – пограничники там уже давно не стоят. Так что через границу он Алеку перевезет, в этом можно не сомневаться. А потом Франц обещал сделать ей вид на жительство. И ему можно верить. Его старый приятель никогда не любил слов на ветер бросать. К тому же у него полгорода родни. Его семья там испокон веков живет.

Вечером Алекс обо всем рассказал Алеке. Сначала она и слышать не хотела, чтобы без него ехать в Германию к незнакомым людям. Но он убедил ее, что ему нельзя уезжать. Во-первых, так он сможет узнать, разыскивает ли ее кто-то или нет. Во-вторых, если ее разыскивают, а они уедут оба, то легче будет узнать, куда они отправились, так как Алекса в этих местах все знают, и он не сможет уехать незамеченным. Они договорились: если все будет в порядке и их тревога окажется ложной, то через пару недель он приедет и заберет ее обратно.

А потом была еще одна ночь. Ночь, когда они не только согревали, но и любили друг друга. Вторая и последняя. Хотя тогда еще ни он, ни она не знали об этом. Правда, сейчас Алексу казалось, что они оба это предчувствовали. И не столько любили друг друга, сколько прощались друг с другом. Может быть, так всегда любят перед расставанием? Он не мог ответить на этот вопрос. Он слишком мало знал о любви. Но этой ночью он понял, как бывает трудно, почти невозможно, разжать объятия. И еще узнал, что такое страх потерять человека, которого ты любишь. «Какое счастье, что я узнал этот страх так поздно», - подумал он. Это был даже не страх. Скорее, какое-то тяжелое предчувствие. Описать, что ты чувствуешь, когда понимаешь, что, возможно, обнимаешь любимую последний раз, наверное, может лишь великий писатель. Алекс не был писателем. Поэтому в эту ночь он просто подумал: если ее не будет рядом с ним, как же ему-то жить дальше?


После ее отъезда Алекс каждый день ездил на пляж в Таннэ. Приезжал, ставил машину на маленькой стоянке около кафе, шел к той скамейке, стоящей у самой воды, где он тогда увидел ее первый раз, садился, смотрел на озеро и вспоминал.

Тогда, когда он увидел здесь Алеку, вода была почти настоящего антрацитного цвета. Не глубокого черного, а с легким налетом голубизны и сероватости - тона, в какой была окрашена его последняя ваза. Франц тогда еще удивился.

Он правильно все понял, его старый приятель. Алекс как раз и хотел сделать траурную вазу. В память о только что умершей Николь.

Он долго бился над секретом этого стекла. Похожего на драгоценный жемчуг южных морей. Пожалуй, впервые в жизни практичный Франц оказался неправ. Вещи из этого стекла имели огромный успех. Именно Алекс и ввел моду на черное стекло. Как позднее ювелир Мовад – на черные бриллианты. Он мог бы тогда здорово разбогатеть. Но ему это было неинтересно. Он был мастером, а не подельщиком. Так же как его отец и дед. Они жили в Нанси – городе, история которого, как и история его семьи, связана со стеклом. По вечерам дед любил потягивать зеленоватый абсент - привычка, от которой он не отказался до самых последних дней – и рассказывать о тех временах, когда Нанси воистину был столицей стекла. Дед работал у Огюста Дома, которого боготворил. Он и сам был Мастером с большой буквы. И мог бы встать вровень с теми, кто создал славу стилю арт нуво и арт деко.

Но его погубил абсент, который он где-то доставал, хотя его уже давно запретили продавать во Франции. Своему пороку дед умудрился найти эстетическое объяснение. Кивая на развешенные по стенам его дома репродукции Домье, Эдуарда Мане, Дега, Пикассо, заявлял, что это единственный напиток, достойный художника. И невозможно было ему доказать, что изображая любителей абсента, эти художники вовсе не обязательно сами следовали его примеру. А недавно Алекс подумал, что по-своему дед был прав. Французские живописцы как будто сговорились прославлять “зеленую фею”, как в свое время называли абсент. Если посмотреть на их полотна глазами современного потребителя, то присутствие на картине рюмки абсента равнозначно пропаганде этого напитка. Как на рекламных афишах.

Дед и отца пытался пристрастить к абсенту. Но тот заявил, что не может пить напиток, больше напоминающий расплавленное стекло Леца. И правда, у Леца зелень стекла может быть то желтовато-болотистой, то – бутылочно-изумрудной. И абсент, в зависимости от того, какие травы добавят в него – а добавляют туда не только полынь, но и кориандр, ромашку, петрушку и даже шпинат – тоже меняет цвет. А когда дед уж совсем доставал отца, тот говорил, что название напитка происходит не от латинского названия полыни – “ artemisia absinthium”, а от греческого же слова “apsinthion”, что означает “непригодный для питья”. После этого дед на некоторое время оставлял отца в покое. «Надо будет все-таки попробовать дедовский напиток”, - подумал Алекс. – “Его, вроде бы, уже реабилитировали. Доказали, что он не так вреден, как считали раньше».

Отец тоже был знатоком своего дела, но до деда ему было далеко. Про Алекса говорили, что он делал вещи не хуже, чем дед. Может быть, смог бы сделать и лучше. Если бы не та дурацкая история. Почему это произошло? Чья вина? Наверное, его. Но что теперь гадать. Спасибо, еще легко отделался. Лишь пальцы после того ожога потеряли гибкость и чувствительность. Это произошло вскоре после смерти Николь. Так что та ваза оказалась то ли посмертным подарком Николь, то ли прощальным подарком себе. Ведь работать в мастерской он уже больше не мог. Хорошо хоть устроился преподавателем в стекольную школу там же, в Нанси.

Вообще в его жизни как-то все просто устраивалось, без особых усилий с его стороны. Умерла Николь. Остался один с двумя детьми. Сын уже школу кончал, а дочери только двенадцать лет исполнилось. Но тут же появилась Марта. Она была подругой Николь. Как-то пришла помочь по хозяйству и осталась. Она сама захотела остаться. Ну, а он? Ему было все равно. Конечно, с женщиной в доме легче с детьми управляться.

А потом Лотар Нойман позвал его в Женжен. Коллекция стекла, которую он собирал много лет, так разрослась, что ему нужен был помощник. Алекс с ним познакомился, когда тот со своей женой Верой приезжал к ним в мастерские по каким-то делам. Алекса им представили как лучшего специалиста по многослойному стеклу. Выяснилось, что Нойманы его отца знали и о деде наслышаны были. Они и уговорили его сюда в Швейцарию перебраться, им помогать. Позже, когда Лотар умер и Вера в память о муже музей открыла, он в музее начал работать.

Когда же это было? Лет пятнадцать назад. Ну да, в конце семидесятых. Ему тогда как раз пятьдесят исполнилось. Отпраздновал он свой юбилей в Нанси, а потом они с Мартой все распродали – только коллекцию ваз он сам лично упаковал – и налегке сюда перебрались. Сначала квартиру недалеко от музея снимали. А вскоре он и дом купил. Тогда ведь большая семья была. А потом? Когда дети разъехались и Марта умерла, зачем ему был нужен этот дом ? Ведь один остался. Разве что коллекцию хранить.

Вазы еще дед начал собирать. Тогда, в начале века, все это мало кому нужно было. А сейчас все с ума посходили: “ Арт нуво!, арт деко! Ах ты! Ох ты!” Разохались. Деньги какие-то безумные платят за фальшивки. Бедный Эмиль Галле! Видел бы он, в каком количестве штампуют безликие подделки, на которых ставят его имя. А ведь еще в пятидесятые годы можно было настоящего Галле буквально за гроши купить. Сейчас от их коллекции уже мало что и осталось. Большая ее часть в том же музее Нойманов, а кое-что и в Женеве, в музее Арианы. Когда ему поначалу деньги нужны были – на дом, на обзаведение – он многое продал, особенно Лотару. Наверное, Нойманы и сюда-то, в Женжен, позвали его работать, надеясь потом уговорить коллекцию продать. Они ведь давно о ней знали. Еще в Нанси приходили смотреть, все восхищались. Так что его коллекция, возможно, тогда помогла ему работу найти.

Алекс еще не знал, что когда придут те, кого он ждал все эти дни, его коллекция, пожалуй, спасет ему жизнь.

Они пришли через три дня после отъезда Алеки. Ему надо было давно еще одну собаку завести. Помоложе и позлее. От Барди все равно никакого толка нет. Он и молодым-то был совсем ласковым. Никогда на чужих не лаял. Так, иногда только, больше для вида, чтобы лакомство получить. Но боялся он брать еще одну собаку: а вдруг та с кошкой не уживется? Барди с кошкой всегда прекрасно ладили. Кошка – это наследство Марты. После ее смерти Алекс хотел от нее избавиться, кому-нибудь отдать. Но не смог. Уж больно красива. Сибирская порода. Глаза зеленые. Только цвет не желтоватый, как у многих кошек, а салатовый, когда она в хорошем настроении и цвета морской волны, когда в плохом. А шерсть... Она вообще переливалась всеми цветами радуги. Палевый, сиреневый, голубой – каких только тонов там не было. Имелась еще одна причина, по которой он не хотел расставаться с котом. Совершенно такую же кошку дед изобразил когда-то в начале века на вазе, которая сделала ему имя. Эту вазу так и назвали «Кошка». Дед за нее на выставке в Парижском салоне в 1914 году премию получила. Ему тогда всего двадцать лет было. Эту вазу с чем только не сравнивали. Писали, что по тональности она напоминает палитру лондонской туманной серии Моне. Она действительно переливается всеми цветами радуги, а в центре морда кошки, смотрящей на вас такими вот удивительными зелеными глазами.

Слава богу, хоть эта ваза осталась. Она же не здесь в гостиной стояла, а наверху. Он как раз вытирал пыль в шкафу, где она стоит, перед тем, как все это случилось. Когда те двое пришли, он спокойно открыл дверь. Они совсем не были похожи на бандитов, эти два молодых человека. И вели они себя сначала так вежливо. Извинились за беспокойство.

Вот этого им не надо было говорить. Если у Алекса к этому времени еще и оставались сомнения в истинной цели визита, то после упоминания Парижа они отпали. Он знал, как Алека болезненно относилась к своему парижскому прошлому, и был уверен: она никому о нем не рассказывала.

Алексу он почему-то сразу же показался похожим на жирного наглого ворона, как тот, которого он когда-то увидел во дворе Тауэра. У него были длинные зачесанные назад напомаженные волосы, длинный острый нос, а тело с выпирающим пузом было затянуто в черный облегающий свитер. “Типичный мафиози из плохого американского боевика, - еще подумал о нем Алекс”.

Ворон даже не подозревал, насколько близко было то, что он сказал к истине. «Только еще неизвестно, кто кого больше согревал, - подумал Алекс. И вдруг спазмом сжало сердце: ему померещилось, что этот вот жуткий тип подсматривал за ними. Может быть и ночью. «Да нет, не может быть, - тут же успокоил он себя, - тогда бы они ее сейчас не разыскивали. Господи, о чем я волнуюсь! – удивился он. – Меня сейчас пристукнуть собираются, а я переживаю, видел ли кто, чем мы тут занимались».

И вот тут Алекс совершил ошибку. Он невольно взглянул в сторону шкафа, стоявшего в гостиной, за стеклами которого переливались, светились, сверкали, истекали красотой остатки коллекции – три вазы. Но какие! Все три были уникальны. Он не смог расстаться с ними, даже когда его дела были совсем плохи. Решил, что пока жив, еще на них полюбуется, а уж музею оставит их в дар по завещанию. Вот этот его взгляд и перехватил один из бандитов.

Продолжая издевательски улыбаться, он подошел к шкафу, открыл его дверцы, поцокал языком и взял самую большую вазу. Она была создана в мастерской Арги-Руссо, у которого работал дед.

У Алекса перехватило горло. Он невольно протянул руки к вазе и шагнул вперед, пытаясь схватить ее. Но тут подручный подставил ему подножку. Алекс упал и, падая, зацепил вазу. Он даже не понял, что упал. Единственное, что он видел и слышал – это было замедленное, как при специальных съемках, падение вазы: вот она в воздухе, вот сделав красивую дугу, соприкасается с полом, а вот уже он сам лежит на полу среди разноцветной мозаики. У самого лица он увидел большой кусок стекла, на котором светился, переливался всеми оттенками красного цветок мака. Алекс закрыл глаза. Он не мог этого видеть.

Он взял вторую вазу. Галле. Ее купил отец. Это была его любимая вещь в доме. Ваза действительно была хороша. Огромная коричневая стрекоза с зелеными вытаращенными глазами как будто присела на минутку отдохнуть. Стрекоза полетела в стену.

И об стол была разбита третья ваза. Рассказывают, что идея посадить на вазу улиток, пришла в голову Антонину Дому, когда он увидел как живая улитка, почему-то оказавшаяся в ателье, залезла на дожидавшуюся обжига вазу. Когда Алекс был маленьким, то был уверен, что на вазе, стоящей у них в шкафу дома, сидят настоящие улитки. Ему стоило большого труда удержаться и не сделать того, что хотелось: открыть дверцы, вытащить вазу, отковырнуть улиток и выпустить их на волю.

Алекс чувствовал, как помимо его воли из глаз текут слезы. И то, что он заплакал на глазах у бандитов, расстроило его едва ли не больше, чем то, что он потерял такие дорогие для него вещи. Даже не вещи, а символы. Символы жизни его, отца и деда. И он уже даже со злостью и удивившим его самого упрямством сказал еще раз.

После этого он уже мало что помнил. Вернее помнил, что оказался на полу, и его начали колошматить ногами с двух сторон. А потом, как сквозь туман, услышал, что кто-то стучит в ворота. “Наверное, соседка. Она хотела вечером занести что-то починить”, - подумал он и после этого провалился куда-то в пустоту.

Когда он очнулся, было уже темно. Шевелиться было тяжело, каждое движение отдавалось болью во всем теле. Он кое-как встал. Зажег свет. В комнате был разгром. Пол был весь в осколках разноцветного стекла. «Как панно Тиффани”, - пришло на ум сравнение. – “Можно собрать все осколки, склеить и действительно получится удивительная картина». Он наклонился и поднял с пола маленький коричневый комочек. Это была одна из улиток. Она оказалась совсем не поврежденной. «Надо же. Вот и осуществилась моя детская мечта. Остается только пойти и выпустить ее в сад», - подумал Алекс.

И тут он увидел на столе большой лист бумаги. Послание. От бандитов. Он взял его. Большими буквами – так, что он смог прочитать даже без очков –было написано: «Поживи. Пока. И вспомни. Придем скоро. За тобой следят, так что не вздумай дергаться. Все равно достанем. Ты уже убедился. Мы так просто не отпускаем. Ни друзей, ни врагов».

Так, значит они вернутся. Наверное, их звонок спугнул. Это всего лишь отсрочка”, - понял Алекс, прочитав записку. С трудом передвигая неслушавшиеся ноги, он добрался до кресла и рухнул в него. “Сколько же у меня времени? Я думаю, немного. Дадут очухаться, а завтра возьмутся за меня снова. Да, наверняка завтра. Им же не терпится ее разыскать: боятся, вдруг она кому не надо про их лавочку все расскажет. Нет, им растягивать удовольствие не резон”.

И тут он вспомнил надпись на одном старом здании в Женжене. Он как раз проходил мимо него сегодня утром. На его башне находились солнечные часы. Над ними по-латыни было написано: “Ultima latet”. Алекс часто раздумывал, как лучше перевести эту надпись, и сейчас вдруг понял: она может означать только одно: “Последний час сокрыт от нас”. Конечно! Так оно и есть! Тогда становилась понятной и вторая фраза под часами по-французски: “Il est plus tard que tu le crois”.2 Прямо все про него. Разве он мог предполагать еще несколько месяцев назад, что так все закончится в его жизни. А теперь, когда он знает, уже поздно что-либо предпринимать. Или не поздно…

С колокольни церкви, находившейся рядом с музеем, донеслись удары колокола. “Так, семь часов. Не так уж много времени осталось. Ночь. Надо собраться с мыслями и решить, что делать.” Но мысли собираться не хотели, а разбегались во все стороны. А скорее всего их и не было вовсе. Была лишь боль, тоже разбегавшаяся, растекавшаяся по всему телу – от головы до кончиков пальцев на ногах. “Эх, взять бы и помереть вот сейчас. И все. Какой тогда с меня спрос. Но ведь не помрешь. Они знали, что делали. А вдруг будет еще больнее… Тогда не выдержу. Что же делать?” Алексу показалось, что он отключился лишь на мгновение, но очнулся от того, что на колокольне пробило восемь раз.

Звон… Колокольня… Церковь… Эти три слова вновь и вновь возникали в голове. Он вспомнил сеанс гипноза, в котором когда-то участвовал. Там, гипнотизер держал в руках металлических шарик, раскачивавшийся на нитке, и заставлял смотреть на него. Так вот. Эти три слова, как тот блестящий шарик, качавшийся туда сюда перед глазами, помогли сосредоточиться. Возможно потому, что все три напоминали об одном и том же – об Алеке. На скамейке за церковью они так часто сидели по вечерам. В это же самое время. Алека всегда замолкала, когда слышала звон колоколов. Она говорила, что он ее успокаивает. Кажется, что ничего плохого не произошло, ничего вообще не случилось. Все по-прежнему. Сначала он не понимал, о чем это она. А потом понял. Последние годы в Митровице почти не звонили колокола. Потому что их разбили. Или хуже того, сравняли с землей сами церкви. В лучшем случае переделали их под мечети. В этом не было почти ничего странного. Так делали иноверцы всех эпох во время вторжений в города христианской веры. Что было слабым утешением для Алеки. Но он и не пытался ее утешать. Сначала он хотел просто ее накормить и дать возможность поспать в нормальных условиях. Вернее, эти мысли тоже пришли позже.

А что же было вначале? Пожалуй, желание защитить ее. Ну, конечно, именно это желание возникло у него тогда на пляже. Наверное, поэтому все так просто и ясно для него теперь. Ведь если его не будет, то как они узнают, где Алека? Никак. Он обязан защитить ее. И имя у него такое, что обязывает… Ведь Александр означает защитник. Вот он и оправдает свое имя.

Главное, чтобы Франц не пытался ему звонить и узнавать, что случилось. Как это сделать? Опять поможет ваза. Ведь у него наверху в спальне осталась еще одна. Та самая «Кошка». Франц, тоже собиравший стекло, всю жизнь восхищался ею. Один раз, после той аварии, Алексу пришлось много потратить на лечение, у него возникли проблемы с деньгами и он рассказал об этом Францу. Они сидели тогда в маленьком уютном баре в Нанси.

Но Алексу тогда страшно понравилась мысль завещать вазу Францу. Может быть, конечно, сказывались три кружки пива, которые он к тому моменту выпил. Но друг решил не отступать

Поэтому теперь Алекс не сомневался: получив вазу, Франц поймет, что с ним произошло. А к тому же в посылку с вазой можно и письмо положить, да и доверенность на получение денег с его вклада. Доверенность он еще в тот раз приготовил, когда отправлял Алеку в Германию. Но тогда она об этом и слышать не захотела. А теперь деньги Алеке понадобятся. Ведь не может же он пойти с утра в банк и перевести деньги Францу. Это все равно, что указать бандитам: вот там и ищите Алеку. И на почту он не пойдет. Он просто сейчас вазу упакует и попросит соседку отправить. Она часто для него разные поручения выполняла. А он ей в саду помогал и по дому, если что починить надо было. Так что его просьба удивления не вызовет. А ее кто же заподозрит, даже если она на почту пойдет.

Через час, когда церковный колокол пробил девять раз, все дела были сделаны. Письмо Францу написано, доверенность приложена, ваза тщательно упакована и отнесена соседке, которая обещала завтра с утра первым делом отправиться на почту и сделать все, как просил сосед.

Алекс вернулся в дом, взял на кухне упаковку снотворного, оставшегося еще от Марты, и поднялся к себе в спальню. Но когда он лег на кровать, то вдруг понял, что не сможет сделать этого здесь. Ему в голову пришло странное слово: осквернить. Да, именно так. Ему не хочется осквернять место, где совсем недавно ему было так хорошо. Интересно, откуда пришло это слово? Согласно канонам греческих трагедий любовь и смерть неразделимы. Он немало насмотрелся их за свою жизнь. Николь читала только о любви. И читала все подряд. Поплакав над «Макбетом» Шекспира, она могла тут же пустить слезу, прочитав очередной опус Барбары Картланд. Шекспир, Гете, Бальзак, Мопассан. Все они писали о любви. И у всех у них любовь и смерть тоже шли рука об руку. Было бы вполне в духе романтических историй умереть здесь, на этой кровати. “На ложе любви”, если выражаться романтическим стилем. Романы о любви Николь пыталась даже подсовывать ему. Но он их никогда не читал. А вот в театр жену ему приходилось сопровождать. Выбор пьес она всегда оставляла за собой, и все они тоже были о любви. Наверное, и слово “осквернять” пришло оттуда. Последний раз вместе с Николь в каком-то провинциальном театре они смотрели очередную трагедию. Это была как раз греческая трагедия. «Алькеста» Еврипида. Как созвучно это имя имени Алеки и его имени. Алькеста, Алека, Алекс... Странно... И даже действие античной драмы перекликается с тем, что происходит с ним сегодня. Только там женщина – Алькеста приносит себя в жертву во имя любви.

До чего он договорился! Видете ли, в жертву он себя приносит! Да никакой здесь жертвы нет. Просто трусость. Не хочет он мучиться. Ни от боли. Ни от жизни без Алеки. Был бы он посильнее или поумнее, или помоложе, возможно, придумал бы что-то пооригинальнее. А так собирается сделать именно то, что совершали герои, над которыми он всю жизнь подсмеивался. Смеялся, смеялся – вот и досмеялся...

Господи, о чем он думает! О какой-то ерунде. А о чем он еще должен думать? Об Алеке? Но ведь о чем бы он ни размышлял, он все равно на самом деле думает только о ней. Она присутствует во всех его мыслях и рассуждениях. Он даже постоянно видит ее. Он может смотреть вокруг и видеть сад, шкаф – да что угодно, - она все равно где-то здесь. Ее лицо – перед его глазами. Он постоянно чувствует ее рядом с собой и говорит он именно с ней. Это так странно. Такое ощущение, будто Алека была в его жизни всегда. А не вошла в нее три месяца назад осенним вечером, встав со скамейки на берегу озера.

И тут Алекс понял, что ему делать. Он встал, оделся потеплее – на улице декабрь, ночи уже по настоящему холодные. Сунул снотворное в карман, а заодно прихватил маленькую бутылочку воды – надо же будет чем-то запить таблетки. Тщательно запер дверь дома. Вывел машину из гаража, выехал за ворота. Остановился. Запер ворота. Постоял несколько минут молча, снова сел за руль, выехал из города и на перекрестке свернул в сторону указателя, на котором было написано “Таннэ”.




1 Буквально: “иметь кого-либо под кожей”. Переводится как “очень любить кого-либо” (фр.)

2 “Уже поздно!” (фр.)