КРЕСТИК



Случилось это «на водах» в швейцарских Альпах. Ранним утром Светлана проснулась от треньканья мобильного телефона, означавшего получение электронного письма. Встала, подошла к тумбочке у окна, взяла лежащий на ней телефон. Послание было от Володи. Всего несколько слов: «Доброе утро, моя дорогая девочка». Даже в пасмурные и холодные дни от этих совсем незатейливых слов на душе всегда делалось тепло и солнечно. А тут, выглянув в окно, Светлана увидела, что день и на самом деле разгорался прекрасный. И рука, будто сама собой вывела ответ: «Воистину доброе!»

«Странно, почему я вдруг написала «воистину»? - подумала Светлана. «Я же никогда не говорю так. Только на Пасху».

Она даже решила подобрать другое слово, слишком уж неуместно звучит «воистину» в такой, в общем-то, банальной фразе, но, еще раз взглянув за окно и утвердившись в том, что ощущения ее не подводят и день действительно обещает быть замечательным, нажала на кнопку «отправить». «Конечно, в городе оно прозвучит, по меньшей мере, странновато, а то и выспренно, но что делать, если это слово почему-то пришло мне на ум. Что сделано, то сделано».

Светлана терпеть не могла всего того, что хоть отдаленно напоминало выспренность, всегда ассоциировавшуюся у нее с неискренностью или с глупостью. Поэтому эпизод с возникшим ниоткуда и навязанным ей подсознанием словом, довольно долго не выходил из головы.

Вскоре проснулась ее подруга, англичанка Мэри, с которой она проводила здесь субботу и воскресенье. Они сходили в расположенную неподалеку булочную за вкуснейшим, местной выпечки хлебом. Вернувшись, не спеша, позавтракали, сидя на балконе и любуясь великолепным пейзажем, будто сошедшим к ним с полотен Калама. Было решено после завтрака побродить по горам, недолго, часа два – три, не больше, а потом, сходить в термальный центр.

На прогулку отправились по запримеченной ими накануне тропинке, которая начиналась прямо от дома, тянулась через лес, а затем уходила довольно круто куда-то ввысь, к видневшемуся вдалеке леднику. Было еще по-утреннему прохладно и шлось легко и радостно. Но чем дальше они отходили от деревни, тем тропинка забиралась все круче и круче. Лес кончился, и начались луга, солнце, выплывшее к тому времени уже целиком из-за гор, начало припекать основательно. В долине все эти дни термометр зашкаливал далеко за тридцать, и даже здесь, в горах, после полудня стало по-настоящему жарко. Подруги, решили не отступать и не менять маршрут на что-то менее обременительное. Светлана замечала, что в походах такое случается: отправишься вроде бы на прогулку, но вдруг появляется какой-то, как сказали бы раньше, кураж, ты идешь все дальше и дальше и не можешь остановиться. А может, это просто горы манят к себе и не отпускают? Горы она очень любила. В самые тяжелые минуты достаточно ей было там оказаться, как боль, проблемы и невзгоды куда-то отступали, и приходило если не счастье, то успокоение. Именно горы всегда, в любых ситуациях, помогали ей обрести душевное равновесие. И что немаловажно - почувствовать себя сильной и, главное, независимой. Или, как она любила говорить, «самодостаточной». «Если бы надо было выбирать себе девиз, я взяла бы такой: «В горах не нужны никто и ничто», - подумала Светлана.


Подумала и тут же, по свойственной ей привычке анализировать все и вся, призналась себе в том, что это неправда, вернее, не совсем правда. Володя и все то, что можно было назвать одним емким словом «любовь», не стершимся от постоянного употребления на протяжении уже стольких тысячелетий, не отпускали ее и здесь, на высоте более двух тысяч километров.

«Жаль, Володи нет. В настоящих горах, а тем более с видом на ледник мы с ним еще не целовались», - подумала Светлана, поддаваясь неожиданно накатившейся тоске по нему и желанию вот здесь, сейчас же вновь ощутить прикосновение его таких ласковых губ. А целовались они постоянно и повсюду, где придется – на улице и в машине, на пляже и на корте, на центральной площади маленького городка перед мэрией и в уютном укромном переулке деревушки, под раскидистыми липами и под старыми дубами, перед фонтанами и на мостике, перекинутом через речку, на концерте в консерватории и на лужайке, слушая джаз под открытым небом. Последнее время это превратилось даже в своего рода игру. Они как будто коллекционировали места поцелуев. Случалось, в самом, казалось бы, неподходящем месте Володя вдруг улыбнется: «А вот здесь мы еще вроде бы не целовались». И они начинали самозабвенно целоваться, проплывая в стеклянном лифте сквозь этажи супермаркета, наплевав на удивленные взгляды толпившихся в магазине людей. Вначале Светлану лишь восхищала его смелость в этой своеобразной игре - не всякий в его положении рискнет целоваться на публике, где могут быть и знакомые. Теперь же ей иногда приходила в голову мысль, что, столь необычной смелостью, Володя пытается компенсировать недостаток решительности для свершения того единственно важного шага, которого она ждала от него все последнее время.

Они встретились с Володей полгода назад, зимой. Но возможно оттого, что она постоянно думала о нем и об их непросто складывавшихся отношениях, ей казалось - они знакомы и близки уже много лет.

В том, что она любима, Светлана почти не сомневалась. Так же как и в cвоей любви к Володе. Если бы она была наивнее или глупее, а зачастую это одно и то же, то не было бы этого «почти», в пятьдесят в таких вещах не грех бы разбираться. Но она понимала, что возраст не всегда подспорье. Часто ей приходилось видеть: более чем зрелые и неглупые люди в вопросах любви бывали так же слепы, как и те, кто лишь начинал приобретать опыт человеческих взаимоотношений. А порой чем взрослее и опытнее становился человек, тем больше он подвергал сомнению все и вся. Такова была и она сама. Стоило ей подумать: это белое, как она тут же видела, что это не совсем так, и эту же вещь можно назвать если не черной, то, во всяком случае, серой. Так она и жила вечно во всем сомневаясь и терзаясь по самым разным поводам.

Но в те минуты, когда сомнения отступали, и, казалось, наступало прозрение, она понимала: их отношения с Володей, были действительно любовью, нагрянувшей, как всегда это бывает, незвано и негаданно. А тем более в том возрасте, когда человек, уже устав от жизненных треволнений, помышляет лишь о покое. В стихотворении, написанном Володей, были такие строчки, посвященные их любви:


«А может, это все во сне приснилось? –

Нет, думая о Вас все вновь и вновь,

Понять хочу я, как же так случилось,

Что вспыхнула весной осенняя любовь!?».


Осенняя любовь… Сначала казалось - очень точное определение. Но скоро стало ясно, что так понравившаяся метафора да еще в сочетании с глаголом «вспыхнула», перестала передавать суть их отношений. Во всяком случае, для нее. А причиной тому – ее воспоминания из далекого детства.

Когда она читала эти строки, ей почему-то всегда вспоминалась дача осенью, опустевший сад и куча листьев в его углу. Дед регулярно жег листья. Но у них была и особая традиция. Выбрав в самом конце осени сухой и солнечный день, они вместе шли сжигать большую кучу листьев, собранную дедом для такого случая. Обычно в следующий их приезд на дачу, земля была уже не коричнево-желто-багровая от покрывавших ее листьев, а снежная, будто поросшая белым мхом. Поэтому обряд ассоциировался у Светланы с окончанием осени и наступлением зимы. Костер из листьев почти никогда не удавалось зажечь сразу. Он долго не хотел разгораться, а если и вспыхивал после того, как дед подкидывал туда сухих веток, то все равно очень быстро прекращал свое огненное неистовство. Он потихоньку тлел, издавая скорее шипение, чем потрескивание. И желто-коричневый, так приятно пахнувший дымок, поднимался к небу, сливаясь с многочисленными и часто разноцветными осенью облаками.

Так вот. Их любовь не только сразу и как-то очень мощно вспыхнула – для этого понадобились буквально две-три встречи, - но и бурно разгорелась и полыхала с такой силой, что Светлане порой просто становилось не по себе от ее жаркого пламени. Иногда, сравнивая ее с тем костром из детства, она себе ехидно говорила: чего же удивляться, так горят не осенние листья, а старые, высушенные временем поленья.

Состояние ее души было также далеко не осенним. Она очень любила это время года и обычно в эту пору Светлана обретала душевное равновесие. Чего нельзя было сказать о ее нынешнем состоянии. Вместо того чтобы радоваться любви, которую, сначала воспринимала как подарок судьбы, Светлана страдала. Причина? Сверхбанальная. Светлана была замужем. Но с самого начала, поняв, что готова разорвать ставшие почти символическими отношения, еще связывавшие ее с мужем, она сказала об этом Володе. У него тоже была семья, но он никак не мог решиться уйти от жены. Они душа в душу прожили вместе тридцать лет, и если любовь прошла, то на смену ей, как это случается в хороших семьях, пришли уважение и дружеская привязанность. Переступить через них иногда труднее, чем через самые сильные эмоции. Наверное, именно поэтому в последнее время Светлана все чаще и решительнее добавляла слово «почти» к глаголу «не сомневаюсь», когда думала о том, любит ее Володя или нет.

А ей уже мало было просто часто бывать с ним. Пугаясь, Светлана все яснее понимала, что он нужен ей постоянно, она не может и не хочет ни с кем его делить. Но чем требовательнее становилась она, тем уклончивее вел себя Володя. На ее настойчивые вопросы о том, будут ли они когда-нибудь вместе, он каждый раз отвечал одно и то же: «Я думаю, мы решим эту проблему». Ей казалось, она слышит эти слова не из уст любимого человека, а из едва разомкнутых в раздражении губ очередного бюрократа, к которому она пришла в роли просительницы. Получив в очередной раз в ответ эту обтекаемую, ничего не значащую фразу, ей так и хотелось закричать: «Не мы решим, а ты! Я-то все давно решила!».

В последнее время Светлане, измучившей и себя, и Володю, стало казаться, что он был бы рад, если бы первые строки стихотворения – «А может, это все во сне приснилось?» - оказались правдой.

Погруженная в свои мысли она и не заметила, как они с Мэри миновали альпийские луга и прошли лагерь альпинистов, откуда все новые и новые любители острых ощущений начинают покорение нешуточных, даже в здешних предгорьях настоящих валлезанских Альп, вершин. Теперь тропинка, по которой они шли, вела к надвигавшемуся все ближе леднику. Вернее, к тому, что от него осталось. Снизу, из долины, он едва угадывался. По всей стране ледники вымирали. Как мамонты, которые, кстати, в этих местах действительно водились. Светлана сама как-то видела их тщательно охраняемые следы, поднявшись к высокогорному озеру Эмоссон, в районе горы с поэтическим названием «Белая Лошадь».

Пейзаж вокруг изменился. Деревья, трава, цветы, даже земля – все осталось внизу. Вокруг были одни камни. Резко уходящие вверх пики скал, огромные оторвавшиеся от гор валуны, лежащие здесь с незапамятных времен и обросшие мхом. Порой попадались и такие, на которых образовались своеобразные садики, на манер японских, с деревьями необычной формы, искривленными ветром, исполняющим здесь роль садовника-пейзажиста.

Ноги ступали уже не по земле, а по камням и камушкам - большим, средним и маленьким, всех цветов и размеров. Под твердой подошвой ботинка каждый из них издавал свой звук: от постукивания до посвистывания. И от этого казалось, что восхождение происходит под звуки невидимого и весьма своеобразного оркестра, спрятавшегося где-то в расщелинах скал. Порой в эту каменную симфонию диссонансом вклинивалось надрывное блеяние горных козлов, которые, приняв летом серо-коричневую окраску, ловко маскировались среди камней, прячась от любопытных взоров. Определить, что это живое существо, а не камень, Светлане удавалось лишь, когда козел начинал двигаться. Но стоило ему застыть на месте, как уже становилось непонятно, действительно ли еще минуту назад здесь кто-то стоял или же это привиделось.

Светлана, иногда смотревшая под ноги, чтобы понять, какой камень издает какой звук, вдруг остановилась. Ей показалось, что среди камней что-то лежит. Она присела на корточки и увидела какой-то предмет. Взяла его и поняла, что это крохотный, размером с булавку, позеленевший нательный крестик с едва различимым на нем распятием.

«Боже мой, как же я смогла разглядеть эту крохотную вещицу, совершенно слившуюся со всеми этими камнями вокруг? Это же невероятно!» - изумилась она.

Последнюю фразу Светлана произнесла вслух, и Мэри, шедшая впереди, тоже остановилась.

Задумав маленький эксперимент, она положила крестик на то же место, где его нашла.

Но сколько Мэри ни всматривалась, она ничего не видела. Тогда Светлана упростила задачу. Она обрисовала круг диаметром примерно в двадцать сантиметров, в центре которого находился крестик, и велела своей подруге присесть на корточки. Но даже это не помогло. И только когда Светлана ткнула в крестик палочкой, Мэри увидела его.

Обычно в любых ситуациях она сохраняла невозмутимость. Возможно, при этом, следуя правилам поведения, которыми англичане, по мнению других наций, обязаны руководствоваться в жизни. А, скорее всего, Мэри действительно, обладала этим качеством. Видимо, спохватившись, что была уличена в некоторой эмоциональности, она добавила уже в более свойственной ей саркастически язвительной манере.

Мэри прекрасно говорила по-русски. Она много, лет назад изучала русский язык у Светланы на курсах. Курсы были давно закончены, Мэри стала профессиональной переводчицей, но ей, естественно, довольно часто случалось ошибаться, неправильно употребляя то или иное слово. Светлана до сих пор не встретила ни одного иностранца, чей русский язык был бы безупречен. Она по привычке, ставшей, как у каждого преподавателя, почти автоматической, поправила:

Сказала и тут же задумалась: а собственно, почему только спас? И освободил тоже. Но от чего? И тут же пришел ответ: от страха перед смертью. Да только ли? Много от чего освободил. Следующий вопрос был неизбежен. А от чего же грядет освобождение ей? И сама, испугавшись своего вопроса, уже ясно слышала единственно возможный ответ. От Володи. От своей любви к нему. Заботливая память тут же напомнила об отправленном утром послании, в котором так неожиданно возникло слово «воистину», тоже пришедшее к ней оттуда – из Воскресения, из Пасхи. Это же не случайно. Еще одно знамение, или, как она предпочитала говорить, знак.

В их встрече было столько странных совпадений, почти невероятных случайностей, что она с самого начала поверила в ее предопределенность. Слово, которое Светлана терпеть не могла, теперь почему-то постоянно вертелось в голове. Но Светлана понимала: дело, конечно, не в словах, вывод-то все равно один: их встреча была предопределена свыше. Значит, это судьба. А от судьбы, как известно, никуда не уйдешь. И именно поэтому ни к чему не приводили ее неоднократные попытки убежать от этой любви.

Каждый раз, когда она отправляла Володе очередное письмо, содержавшее последнее «прости» и «прощай», происходило что-то, заставлявшее ее изменить решение. Первый раз, на следующий день после отправки письма, она встретила его за сто с лишним километров от Женевы, где они жили и работали, в оздоровительном центре с термальными источниками. До этого она приезжала туда лишь пару раз много лет назад. В другой раз, приняв решение о побеге, она всерьез заболела. В итоге, то ли от жалости к себе, то ли от общего ослабления организма, приведшего и к ослаблению воли, ей так захотелось, чтобы Володя был рядом, что она ответила, вопреки своему намерению, на его звонок, и он, естественно, тут же к ней примчался.

А услужливая почему-то больше на гадости, чем на радости память подсунула еще одно воспоминание, странно перекликавшееся с нынешним происшествием.

Когда она попыталась расстаться с Володей, в последний раз с ней произошла и вовсе удивительная история. Намеренно доведя отношения до ссоры, чтобы разрыв был неотвратим, она вдруг поняла, что это происходит в Страстную Пятницу. А еще с детства бабушка внушила ей: ссориться в этот день – великий грех. Это был серьезный повод попросить прощение у Володи и все оставить как есть. А после последовавшего примирения, в субботу вечером Светлана отправилась в уютную старую русскую церковь, находившуюся в центре Женевы. Она надеялась замолить совершенный накануне грех. Закончился Крестный ход. Зажглись долгожданные буквы ХВ. Вокруг на русском и на французском провозглашали «Христос. Воскрес! Воистину Воскрес!» И вдруг, почувствовав дурноту, она бухнулась прямо под ноги идущего с кадилом священника. Впервые в жизни упала в обморок. В церкви, в светлое Христово Воскресение! Светлана восприняла это как явный знак. Только чего? Знак необходимости освобождения или осуждение за попытку совершить ее? Ее простили за совершенный грех или осудили за возврат на круги своя?

И вот теперь опять…. Ее утреннее слово «воистину», находка крестика да еще в воскресенье, странные слова Мэри об освобождении. «Все это может означать лишь одно: здесь, в горах, я обрету силы для того, чтобы совершить то, что уже давно собираюсь сделать», - решила Светлана.

Но опять в который раз, она попыталась себя отговорить и уговорить. Ерунда какая-то, случайная находка, нелепая оговорка подруги, а она тут как тут со своими выводами. И потом, почему именно так все это надо толковать? Можно же и иначе. Крест – это пересечение дорог. Она стоит на перепутье, выбирая дорогу, по которой дальше идти. Крест - это символ страданий, которые ей сейчас приходится переживать. Но это и знак выбора. Ведь Иисус сознательно избрал свой путь. «Я сейчас стою перед выбором,- подумала она, проблема лишь в том, что выбор зависит не только от меня».

Можно и более оптимистично: крест - символ освобождения от связывающих ее уз, от старых обязательств, от старой жизни. Знак, подтверждающий правильность ее решения отказаться от старой жизни. От тридцати трех лет, прожитых с мужем. Тридцать три… Возраст Христа, распятого на кресте… «Господи, опять символика!» – подумала Светлана.

А вот толкование совсем жизнеутверждающее. Посланный крест - залог спасения их любви, освобождения от всех препятствий, стоящих на ее пути. В сонниках написано, что крест снится к счастью. А тут не просто приснился - она его нашла. Наверное, это еще лучше.

Но чем сильнее Светлана пыталась себя убедить в необходимости именно такого толкования происшедшего, тем больше чувствовала, что она его не принимает. Всем своим существом. Просто физически не принимает, и все тут. Наверное, так она устроена по-дурацки, не оптимистично. Прав, видно, Володя, когда упрекал ее в том, что все ее толкования негативны. Если есть в словах какая-то неясность, она всегда ее истолкует не в свою пользу. А если речь идет о ситуации, то вывод об ее исходе сделает скорее пессимистический, чем оптимистический. «Какой я есть, такой я есть» - обреченно вздохнула Светлана, вспомнив одно из любимых выражений Володи.

То ли от так неожиданно принятого решения, то ли от пришедшего второго дыхания, идти стало гораздо легче. Какая-то невидимая рука вдруг разжала пружину, уже давно и прочно поселившуюся в ней. Последнее время по ночам она так сжималась, что Светлана просыпалась от боли, которую не удавалось унять. А когда она, наконец, исчезала, то Светлана, напуганная этой непонятной и такой жестокой болью, долго не могла уснуть. И делала то, что каждый вечер давала себе слово не делать. Шла на балкон, выпивала виски и выкуривала пару сигарет, заведомо зная: утром она проснется с головной болью или как минимум с противной тяжестью в затылке.

«Ну, вот и прекрасно, уже и чувствую себя лучше, значит, делаю все правильно»,- с облегчением подумала она и, как будто подводя итог, заключила: «Лучше быть одной, но спокойной и здоровой, чем любимой, но несчастной и больной».

Через час, миновав ледник, форсировав разошедшуюся от недавних ливней горную речку, они, наконец, поднялись на небольшую гору, которую и наметили в качестве конечной цели своего сегодняшнего восхождения. На самой вершине горы стоял крест, на котором были выбиты ее название и высота. «Еще один крест», - уже без удивления подумала Светлана. Она долго смотрела вниз туда, где вилась тропинка, по которой они так долго поднимались, как бы вновь повторяя пройденный путь. В какой-то момент ей даже показалось, что она видит Мэри и себя, мучительно преодолевающих тяжелый подъем. «Да, тяжело мне сегодня далось восхождение. И дорога была крутой, и мысли тяжелые. Шла, как на Голгофу. Только с крестом не на плече, а в кармане. И освобождение все-таки тоже наступило». Мысль показалась настолько кощунственной, что она резко отвернулась от Мэри, пытаясь скрыть появившиеся от смятения слезы.

Вот и наступил долгожданный привал, о котором мечталось все долгие часы восхождения. Светлана скинула рюкзак и принялась расшнуровывать ботинки, готовясь к отдыху... А затем к спуску и возвращению назад.